Пасынки - Елена Валериевна Горелик

Сравнение с мифической нечистью, пьющей кровь у неосторожных путников, князя не радовало, но Восток есть Восток. Если ты слаб и не можешь внушить страх — ты либо раб, либо труп. Здесь мало быть сильным, нужно ещё быть самую малость ужасным. Пётр Алексеевич это понимал, и во время Персидского похода беспощадно расправлялся с теми, кто оказывал ему серьёзное сопротивление. Прочие, убоявшись такого грозного государя, либо сдавались без боя, либо сопротивлялись недолго, и в итоге тоже сдавались на его милость. Оттого князь Таннарил не слишком возражал, когда его — естественно, за глаза — называли Гуль Ширвани. Но — вот парадокс! — жители низин и горожане, избавленные от страха набегов с гор, во всех мечетях молились теперь за генерал-губернатора. Нелюдя, неверного. Дошло до того, что князю протягивали детей для благословения, а это на Востоке тоже много значит.

Зато какой вой о русских зверствах поднялся в Версале… Бедные, несчастные владельцы торговых французских галер! Им придётся либо вовсе отказаться от русских и ширванских рабов, довольствуясь быстро дохнущими на вёслах черкесами, грузинами и армянами, либо покупать втридорога! Безобразие!

Надо ли рассказывать, что Пётр Алексеевич сделал с присланными в Петербург версальскими протестами?

Пожалуй, этот политический кризис и стал той соломинкой, что переломила спину верблюда. То есть герцога Бурбонского. Родич короля был отправлен в отставку, а на его место назначили былого воспитателя Людовика Пятнадцатого — аббата де Флёри, быстренько выхлопотав для него кардинальскую шапку. С этого момента стало ясно, что Версаль скорректирует свою политику в восточном направлении, и в Петербург пришлют лучшего французского дипломата, какой только найдётся. Из Лондона отозвали молодого и подающего большие надежды маркиза де Шетарди. Какие инструкции ему вручили перед отъездом в Петербург, неизвестно, но, едва сменив на посту привычного Кампредона, красавец маркиз, помимо увлекательных бесед с его императорским величеством, принялся обивать порог императрицы. Императрице, к слову, было тогда не до маркиза — только-только родила второго сына, наречённого Павлом. Старший, полуторагодовалый Петруша — в именовании детей отец не оригинальничал — уже бегал, пугая нянек своей непомерной живостью и склонностью к разнообразным проказам. Раннэиль, то есть императрица Анна, приняла настырного француза только в начале лета 1727 года, когда сочла, что состояние здоровья позволяет заниматься политикой. Шетарди пустил в ход всё своё обаяние. Альвийка же, любезно выслушивая комплименты и принимая маленькие милые подарки вроде шёлкового китайского веера или модных парижских парфюмов, вовсю изучала нового посла.

— Если это лучшее, что смог найти в своём ведомстве кардинал де Флёри, — сказала она супругу, когда подвела некий итог этого изучения, — то мне искренне жаль…нашего брата Людовика. Разумной внешней политики у него не будет, ибо кардинал, во-первых, не молод, во-вторых, не способен разорваться на полсотни частей, а в-третьих, у него сильная оппозиция при дворе… Словом, тебе решать, Петруша, но ничего вменяемого мы из Версаля не услышим.

— Субсидии Порте они тоже увеличили, — покривился Пётр Алексеевич. Он расхаживал по кабинету, заложив руки за спину, как делал всегда при не самых приятных размышлениях. — Слава богу, Кулихан не подвёл. Принял моё предложение…и помощь. Теперь поглядим, каково агаряне станут вытягивать собственные кишки из Персии.

К тому времени у султана Ахмеда, уже подсчитывавшего, сколько войска потребуется для отобрания у австрийцев Белграда, возникла большая проблема. И проблему эту звали Надир. Бывший разбойник Кули-хан, по свистку которого тут же сбегалась многотысячная армия отчаянных головорезов-афшаров, внезапно объявил себя верноподданным шахиншаха Тахмаспа. Последний Сефевид — пьяница, бабник и, откровенно говоря, ничтожество — почему-то пользовался популярностью в народе. Простые персы смотрели на южный Мазендеран, где укрылся шахиншах, с надеждой на избавление от двойного ига. Их ведь разоряли и афганцы, и турки. И, когда Кули-хан под именем Надира присоединился к немногочисленным войскам Тахмаспа, Персия восстала. Мир-Ашраф был разбит в двух сражениях и казнён одним из местечковых ханов, у которого имел неосторожность попросить убежища[5]. Остатки его войска бежали в Афганистан и старались более не высовывать носа из родных гор. Затем, объединившись с персидским ополчением, Надир повернул мечи против турок. Полагаю, не стоит говорить о том, что и турки были биты. Война, поначалу обещавшая удачный исход, обернулась для Ахмеда катастрофой. Притом, слово «катастрофа» — не преувеличение. Из стопятидесятитысячного корпуса анатолийской армии на родину вернулось тридцать тысяч, и то по большей части не воинов, а райя[6] из числа обозной обслуги. Хорошо хоть армейскую казну удалось спасти, не то вообще разгром вышел бы позорнейший. Султан в праведном гневе приказал сделать короче на голову командующего, переказнил уйму офицеров рангом помельче, не пощадив даже преданных ему янычар, но добился этим противоположного эффекта. Вместо привычной покорности армия возроптала. В Стамбуле отчётливо запахло военным переворотом. Напуганный Ахмед был вынужден раздать немало кисетов акче и «вкусных» должностей, чтобы пригасить пламя, но прежней веры и преданности ему у армии уже не было. Забегая вперёд, стоит отметить: не прошло и трёх лет, как приверженца культуры и роскоши Ахмеда сверг родной племянник Махмуд, фанатичный последователь ислама, опиравшийся на поддержку янычар и простонародья. Стамбул горел, словно захваченный вражеской армией, визиря казнили, а султан бежал… Дорогой оказалась цена его «культурной революции», плохо отразившейся и на экономике, и на состоянии армии.

Кое-кто глазастый, кстати, ещё в самом начале авантюры Надира обратил внимание, что у былого разбойника вдруг появилось немало ружей тульского производства. Где, спрашивается, взял? Где взял, где взял… На базаре купил, цена была хорошая…

В том же году, когда свергли Ахмеда Третьего, по результатам долгих переговоров в городе Решт был подписан антитурецкий договор России и Персии. По этому договору Россия, оставив за собой Дагестан и Ширван, а также право брать под свою руку армянских меликов и иных владетелей, кои того пожелают, передала Персии Гилян, Мазендеран и Астрабад. Там, по сути, до сих пор не было ничего русского, кроме администрации и гарнизонов. Понимая, что рано или поздно придётся с персами договариваться, прижимистый Пётр не вложил в те провинции ни одной лишней копейки. Зато Ширван расцвёл от торговли, ремёсел и земледелия, а Дагестан и кумыкские шамхальства, кроме разнообразных изделий из шерсти и металла, начали поставлять в русскую армию отличных воинов — это оказалось выгоднее и безопаснее, чем нарываться на смертельную вражду с альвами из-за прежнего увлечения покражей красивых девушек. Эти земли Россия закрепляла за собой надолго[7]. И, хотя