Сириус. Из смерти в жизнь. Разделенный человек - Олаф Степлдон

– Ну, – сказал он, – среди детей я имел большой успех. Я так хорошо играл солдата, что и они стали играть лучше. Им, бедняжкам, задали порку, потому что они в самом деле сильно испортили игру. Но теперь все снова настроились. Я так задурил им головы, что их и впрямь стали вдохновлять и кровь, и грязь. Я понимал, что рано или поздно они сорвутся, но рассчитывал продержать их в этом состоянии, пока нас не сменят. Разумеется, начальство было мной премного довольно и считало меня положительно бесценным. Но под конец я все испортил (на их взгляд), нарушив правила игры. Мы получили трудное задание и справились с ним хорошо, и нас вывели на отдых – то, что от нас осталось. Видит бог, мы нуждались в отдыхе. Большинство наших было на грани срыва, еще бы немного, и конец. Ну, в день, когда нас вывели с передовой, приехал с инспекцией бригадный генерал, полный тупица. Он обнаружил, что у солдат не чищены винтовки, и устроил разнос. Тут я понял, что смирения с меня хватит, пришло время возмутиться. Согласно правилам игры, болван был в своем праве, но я не мог больше терпеть. Я спокойно высказал ему все, что думал о нем и о штабных шишках вообще, и обо всей этой проклятой войне. Опять попал под трибунал. И опять легко отделался, благодаря прежним заслугам и потому, что бригадир был всем известен как дурак и мерзавец. Меня отправили в долгий отпуск. Креста я, конечно, не получил, и для меня это ничего не значило, но в Англии я опять впал в спячку, а спящий, сложив по кусочкам из рассказов, что с ним было, пришел в ужас.

Виктор смолк и заговорил опять, не дав мне вставить слова.

– Как мне отвратителен этот Чурбан! Но, конечно, я к нему несправедлив. Не в его силах стать кем-то другим. И конечно, когда я размышляю о нем спокойно, я не чувствую отвращения. Я его даже не презираю. Мне его просто жаль, и я стараюсь как можно дольше не засыпать. Хотелось бы знать, сколько я продержусь на этот раз. Почему-то мне кажется, что я проснулся надежнее, основательнее, чем раньше. Но как знать? Все может кончиться через пять минут.

– А в твоих ли силах остаться бодрствующим? – спросил я. – Ты вот сказал, что он не может быть иным, чем есть. А ты можешь как-то удержаться, чтобы не сорваться в него?

– Право, – ответил Виктор, – я, кажется, учусь понемногу. Но мне бы не помешала помощь.

Его взгляд обратился к официантке (значил ли что-то этот взгляд? – гадал я). Он подозвал ее, но сказал только:

– Кофе, пожалуйста, подайте на веранду.

Мы нашли два кресла, стоявшие особняком, чтобы спокойно продолжать разговор. Но несколько секунд прошло в молчании. Виктор рассматривал других гостей, а я – его; меня опять поразила необычайная перемена, случившаяся в его внешности за один день. Она затронула даже профиль: не только глаза открылись шире и смотрели живее, но и губы казались одновременно полнее и тверже.

Наконец Виктор заговорил.

– Ты замечал, Гарри, что кое-кто здесь очень старается не просыпаться – и, к сожалению, с успехом.

Обернувшись, я увидел самых обыкновенных людей, компаниями попивавших кофе. Но Виктор заявил, насмешливо фыркнув:

– Они так давно стараются (кое-кто) и так загипнотизировали себя, что уже сами об этом не знают. Понаблюдай за ними. Вон! С каким азартом он задувает спичку. Да это он собственную душу задувает. Только душа, в отличие от спички, может вспыхнуть снова, причем в самый неподходящий момент.

Кофе нам принесла та же официантка. Когда она поставила поднос, Виктор обратился к ней.

– Вы мешаете своей душе проснуться? Спорим, нет?

Она хотела поджать бегемотовы губки, но улыбка все же прорвалась наружу. А ответила она с каким-то шотландским выговором, непривычным моему уху.

– Душе, сэр? У меня нет души. По правилам заведения нам души не положено.

Она отошла, а Виктор засмеялся ей вслед, чтобы заставить оглянуться.

Дожидаясь продолжения рассказа, я следил, как веселье на его лице сменяется нежностью и глубочайшей серьезностью.

Наконец я не выдержал.

– Ты будто влюбился в эту девицу!

Он ответил на это:

– Да, влюбился-то влюбился, но я думал об Эдит. У нее, знаешь ли, есть душа, но Эдит ее на волю не выпустит. Я и сам с успехом помогал невесте ее убить. А теперь… ну, я нанес бедняжке сильный удар. Но, может быть, встряска вернет ее к жизни. Господи, если бы я мог что-то для нее сделать! Хотя, наверно, лучше оставить ее в покое.

– Она это переживет, – сказал я, – но ее родня имени твоего слышать не захочет, и на службе тоже.

– Да, – кивнул он, – и мой отец тоже. Какой удар для него… Любопытно. Я куда больше беспокоюсь за нашего отца, чем мой чурбан-близнец. Между мной и отцом раскол, но я хотя бы ясно вижу эту трещину. Чурбан стоит по ту же сторону, что и отец, и не может его увидеть, не может оценить по достоинству. А я могу, и, может быть, даже лучше, чем сам наш отец. – Виктор раскуривал трубку, но на этом месте замер, пристально уставившись на огонек. Только когда огонь добрался до пальцев, ожог заставил его очнуться и задуть спичку, так и не донеся ее до табака.

– Да, – продолжал он, – сонливый осел считает отца сентиментальным. Он в некотором смысле такой и есть, но это лишь одна сторона. Отец – сентиментальный имперец и сентиментальный карьерист. Однако все это лишь пристрастия, которыми он по-настоящему не управляет, вроде икоты – стыдно, а все равно икается. Сонливец воображает, будто читает нашего отца как книгу. Ничего подобного. Он видит в нем «реалиста», у которого временами сдают нервы; например, когда «жесткость» к черным начинает заботить его больше, чем заботит белую колониальную администрацию. – Виктор медленно кивнул, словно одобряя такое проникновение в душу отца. – Отец, можно сказать, объединяет в одной личности меня и Чурбана. К примеру, он, конечно, сноб и тиран, но знает об этом и очень старается с этим бороться. Даже проявляя снобизм, он смеется над собой. Да, и хотя он привык обращаться с людьми, как с пешками в игре, игру он ведет во благо пешек. Причем имей в виду: игра – не просто его карьера (как ни губительно дорога для него карьера). Нет, его игра – История с заглавной буквы, и сам он выступает в этой игре пешкой, целеустремленно и ответственно играя свою роль; но