Сириус. Из смерти в жизнь. Разделенный человек - Олаф Степлдон

Стало ясно, что Виктор не стремится меня увидеть, и я, несколько огорчившись, не стал настаивать. Пытался письмом выспросить о «новых обязанностях», но он отмолчался.

То же самое повторилось на следующее лето; то же и на третье.

Но под конец четвертого лета, когда я уже возвращался во Францию через Лондон, мать передала мне записку от Виктора. Он предлагал встретиться и поговорить кое о чем «важном для меня и любопытном для тебя». Мне следовало бы ответить, что уже поздно, что назавтра я отплываю за Ла-Манш. Да и с какой бы стати откладывать свои дела ради человека, забывшего обо мне на три года? Но там, где дело касалось Виктора, я редко проявлял рассудительность. Я связался с ним по телефону и сказал, что, если он хочет меня застать, пусть завтра же приезжает в Лондон. К моему удивлению, он согласился. Я снял ему номер в своей гостинице на одну ночь. Затем телеграфировал во Францию, что на день задерживаюсь.

На следующий день я встретил Виктора на вокзале Юстон, и мы отправились в скромный ресторан балканской кухни в Сохо. Сделав заказ, мы помолчали, с улыбкой присматриваясь друг к другу и прикрывая любопытство пустой болтовней. Я напомнил, как мы в прошлый раз обедали вместе, и спросил, помнит ли Виктор уродливую официантку. Он помолчал, как бы припоминая, и ответил:

– О, еще бы. Уродливая, но прекрасная. Ты иногда бываешь на удивление слеп, Гарри.

Он замолчал, а я ждал продолжения.

За супом минестроне мы почти не разговаривали. Я изучал внешность Виктора. Он не слишком изменился, но заметно постарел. На лбу над переносицей пролегли вертикальные морщины. В уголках глаз тоже наметились «вороньи лапки». Но выглядел он крепким, а взгляд, несомненно, был взглядом бодрствующего Виктора. Ни по-верблюжьи приспущенных век, ни ослиного самодовольства в усмешке.

Еще не закончив с супом, я напомнил Виктору, что тот хотел что-то обсудить. Он замялся.

– Ну, я хотел тебе кое-что рассказать. Прежде мне часто удавалось за разговором с тобой навести порядок в мыслях. Ты чертовски хорошо слушаешь.

Тут он снова замолчал, как будто весь отдался дегустации пива. Не выдержав, я поторопил его:

– Надеюсь, работой ты доволен?

Виктор поднял взгляд, и я увидел в нем (как мне показалось) облегчение.

– О да, вполне доволен. Не то чтобы все шло по плану, но главное – идет.

Он пустился в долгий и интересный рассказ о работе, но мне почудилось, что Виктор цепляется за эту тему, чтобы уклониться от другой, более трудной. Виктор говорил, что свободного времени у него мало, пять вечерних занятий в неделю и еще иногда лекции по выходным. Он много часов проводил в разъездах. Одну группу вел в самом университете, а остальные в поселках, расположенных на тридцать – сто пятьдесят миль от города. Поскольку надо было постоянно обновлять знакомство с предметом, он завел привычку читать и готовить лекции в поездах.

– Главная моя проблема, – говорил он, – что, по-моему, экономика и история промышленности – неподходящее средство просвещения. О, они очень важны, люди образованные найдут им применение и должны их знать, но для невежественных они дьявольски опасны. К нам зачастую приходят простые души, смутно осознающие гниль в обществе, которым не терпится подогнать теорию под это ощущение и перейти к делу. Иных изуродовала классовая ненависть (не могу их винить), и этим нужно одно: доказательство, что капиталисты – зло, а рабочие – святые.

Я напомнил, что просвещать взрослых можно лишь на тех предметах, которые важны в их жизни.

– О, да, – кивнул Виктор. – Теоретически так и есть; однако, если предмет им слишком близок, они не способны обдумывать его объективно. Они делают выводы прежде, чем начнут учиться; так один из моих аристократичных сокурсников, когда я разбил его в споре, уставился на меня, как бык, и произнес: «Я, молодой человек, не знаю точно, в чем вы ошиблись, но знаю, что вы не правы!»

Виктор выдал мне свою мальчишескую улыбку и стал рассказывать дальше.

– Видишь ли, предполагается, что мы создаем просвещенную демократию, но мы к этому делу еще и не подступались и, видится мне, не доберемся, если полностью не сменим подход. Предполагается, что мы даем рабочему населению страны образование вроде университетского. Но, разумеется, это совершенно невозможно, разве что в нескольких классах. Университетское образование подразумевает множество вещей, недоступных учащимся наших заочных курсов. Для него нужен молодой гибкий ум, бодрый и любознательный. Нужен свободный доступ к книгам. Нужны напряженная зубрежка и уйма времени на чтение и письмо. А наши ученики, как правило, далеко не молоды; ум их уже сложился; они приходят в класс после тяжелого трудового дня; они не способны к серьезному учению, потому что не представляют, что это такое: они не умеют читать толстые книги; им трудно выражать мысли на письме; они в большинстве своем принимают пылкое заверение за настоящую дискуссию. И, опять же, предполагается, что мы взываем к скрытой в каждом человеке страсти к интеллигентности и гражданской ответственности, к желанию быть в полной мере разумным существом: но, если господин Заурядный бессознательно и нуждается в культуре, он редко осознает это желание, не говоря уж о страсти, которая погнала бы его на преодоления пугающих трудностей, стоящих на пути. Добрые души, которые нам достаются, вовсе не жаждут умственной жизни. Они хотят легкого развлечения после дня серьезной работы или звания образованного человека. Другие же ищут у нас фактов и пропаганды, чтобы повергнуть политических противников. Учти, я не виню их за такие побуждения. При таких обстоятельствах эти желания неизбежны. Но на такой основе не создать просвещенное демократическое общество. Мы взялись возвести Иерусалим в непаханых зеленых умах Англии (видит бог, как они зелены!), но взялись за дело совсем не с того конца. Учти, в своих узких рамках мы заняты вполне стоящим делом. Только оно не то, чем мы его объявляем, потому что (а) мы влияем лишь на малую долю населения и (б) те немногие, до кого мы добрались, способны усвоить лишь внешний лоск.

Тираду Виктора прервал официант с экзотическим псевдобалканским кушаньем. Виктор удивил меня, спросив этого тощего смуглолицего мужчину, читал ли тот какого-то неизвестного мне автора со славянской фамилией. Официант замер, не донеся до стола мой овощной гарнир. Потом, взглянув в обращенное к нему лицо Виктора, улыбнулся и отчетливо произнес:

– Да. А вы?

– Нет, – ответил Виктор, – но я о нем слышал. Вы не боитесь?

– Из-за него, – сказал