Удачи, NPC! - Легендарный гений

разорвало! — Я схватился за голову, чувствуя, как шерсть на загривке встает дыбом. — А я… — Мой голос дрогнул, переходя в истеричный шепот. — А я вместе с Бурым объявил войну из-за грибов и ингредиентов! И все это, ради твоего воскрешения! Слышишь? Ради тебя, скотина ты неблагодарная! — под конец речи я так зашипел, что внутри появилось ощущение, что у меня вот-вот ядовитые железы прорежутся, и я для пущей наглядности ядом начну плеваться.

Накипело так накипело… Нет, я многое могу понять, но вот такое поведение Спайка в моей голове не вяжется. Ну не таким я его растил! Он же был милашкой, боевым товарищем и всегда поддерживал меня, а тут на тебе — нож в печень вгоняет своими претензиями.

И вот тут, когда моя тирада достигла пика, а внутреннее давление грозило лопнуть черепную коробку. Меня накрыло волной полного осознания картины, а затем я кое-что понял… Стоило мне замолчать, начав переводить дух, как наступила тишина. Гробовая, неловкая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием углей в мангале Бурого, хриплым дыханием Гришки и моим собственным прерывистым сопением. Я обвел взглядом публику, и чувство стыда ударило по голове тяжелее шаманского посоха.

Сакура смотрела на меня. не просто с недоумением, а с тем самым, леденящим душу, вампирским презрением, которое она приберегала для особо тупых гоблинов или перегара по утрам. Ее бровь была высокомерно приподнята, а губы изогнуты в едва уловимую, но убийственно язвительную усмешку. Она видела, как я ору, тычусь и шиплю на огромную, безмолвную хитиновую гору, которая лишь шевелила жвалами. Для нее это был не просто бред — это был спектакль деградирующего сознания. Она даже расслабила хватку на «Когте», убрала пальцы с рукояти и скрестила руки на груди, всем видом показывая: «Ну, докатились. Кажется, Микки совсем тронулся головой».

Гришка, прислонившийся к дубу, просто закатил глаза под веки, издав слабый стон, в которым слышались нотки вселенской усталости и, вероятно, желания, чтобы эта клоунада поскорее закончилась. Он был слишком измотан, чтобы даже моргнуть с пониманием. Спать ему хотелось намного сильнее, чем разбираться во всем этом бреде.

Бурый… Бурый громко чавкнул, откусив еще один сочный кусок антилопы. Он смачно прожевал, не сводя с меня глаз, а затем медленно, с театральным пафосом, потер ладонью по макушке, явно изображая крутящийся у виска палец. Потом развел лапы в стороны: Ну ты и отмочил, Мышак. Совсем крыша съехала? Истеричку закатил перед куском хитина?

И, довольный своей пантомимой, этот медведь потянулся за элем. Представление явно удалось. Лучшее место в партере, антракт, а теперь можно и подкрепиться.

Жар стыда залил мою морду огнем. Язык Тела! Проклятие и благословение. Только я слышал этот язвительный сарказм, эту наглую претензию из-за этой особенности, а для всех остальных я только что устроил эпическую истерику перед безмолвным монстром, унизив себя окончательно и бесповоротно в глазах… ну, практически всех, кто был важен. Даже мой хвост, казалось, сжался от стыда и зарылся поглубже в траву. Черт-черт-черт, надо же было такое выдать!

Я сглотнул комок, смешанный из остатков ярости, щемящей неловкости и внезапного осознания, как жестоко я, возможно, несправедлив к Сакуре и Гришке. Медленно, как в замедленной съемке, я повернул голову обратно к Спайку.

Его хелицеры снова шевельнулись. Но теперь это было не подрагивание недовольства. Это было… довольное постукивание? Шестнадцать глаз мерцали холодным, хищным, но до боли знакомым алым огоньком в глубине фасеток. И в них читалось так же четко, как если бы он прошипел это на ухо:

— Ого! Такой ярости я от тебя не ожидал, Крысолов! Прямо как в старые добрые времена, когда тот пьяный гоблин обосновался у нас в подвале и ты целый день не мог его выкурить. Скучал по твоим истерикам. Ну что, теперь обнимемся? Или продолжишь паясничать? Я не против. Но учти, я чертовски голоден. И этот аромат жареной копытной скотинки… ммм… прямо дразнит.

Я выдохнул. Глубоко. Так глубоко, что закружилась голова, а напряженные мышцы спины и лапы наконец-то дрогнули и начали расслабляться. Хотелось поворчать, что не было такого с гоблинами, однако, зная себя любимого, такое вполне возможно… особенно, когда я был пьян.

— Прагматизм, Иван. Чертов прагматизм. — пытался я себя успокоить. Что сейчас самое важное? Спайк живой, здоровый и, наверное, стал сильнее. Да, он — та еще неблагодарная, наглая и язвительная скотина, но теперь нет сомнений — это был Спайк, мой любимый паучок. Пусть и в новом, устрашающе огромном корпусе. И черт возьми, я был до слез рад это видеть. Даже если это означало, что теперь он может съесть меня целиком, если захочет… Но он же этого не сделает, правда? Придется реально держать ложку под подушкой, чтобы, если что, вызвать рвотной рефлекс.

— Проваливай к черту, — прохрипел я, чувствуя, как камень долга, страха и вины с грохотом упали с души, оставляя лишь шипастую, но родную усталость. — Попробуй только меня лизнуть — первым делом оторву твои новые, шикарные хелицеры и выставлю счет за ритуал на них в золотом обрамлении. А насчет мяса… — Я бросил осторожный взгляд на Бурово барбекю. Медведь тут же прикрыл мангал лапой, издав низкое предупреждающее ворчание. — … это придется отложить. Договоримся позже. А сейчас… — Я сделал шаг к дымящемуся воплощению моих нервов, долгов и, слава всем духам Скальнолесья, вернувшегося друга. — … Добро пожаловать обратно, Спайк. Ты… э-э… чертовски впечатляюще выглядишь.

Шестнадцать глаз сверкнули алым огнем одновременно. Хелицеры дрогнули в подобии довольной, хищной ухмылки. А Бурый на заднем плане громко чмокнул, отхлебнув эля. Его взгляд скользнул с меня на паука и обратно. В его маленьких глазках читалось чистое медвежье удовольствие: “О, второй акт начинается? Отлично. Я попкорн доем”.

Пуфф!

Звук был не громкий, но отчетливый, как лопнувший мыльный пузырь. Огромная, дымящаяся хитиновая махина, гроза данжей и источник моих последних нервов, исчезла в облачке белого, безвредного дыма. На ее месте, посреди слегка обугленной травы, сидел… обычный тарантул. Ну, почти обычный. Чуть крупнее прежнего Спайка, с хитином глубокого угольно-черного цвета, отливающего едва уловимым синим, как ночное небо после грозы. И на его спинке отчетливо проступал алый узор, напоминающий стилизованную молнию.

Прежде чем я успел моргнуть, он стремительно рванул вверх по моей ноге, по рукаву и устроился на привычном месте — на левом плече. Знакомое, почти невесомое давление. Знакомое постукивание лапкой по ключице. Знакомое чувство… дома.

Я не смог сдержать широкой, глупой улыбки. Все долги, весь стресс, весь позор минувшей