"Фантастика 2026-133". Компиляция. Книги 1-25 - Хелена Руэлли

Верея, прикрывая его спину, ударила посохом в пол. Резонирующие кристаллы вспыхнули, посылая волну, которая должна была нарушить энергетическую связь между автоматонами и установкой. На секунду — только на секунду — их движения сбились, замедлились. А потом волна откатилась, и они пошли снова.

— Слишком мощно, — выдохнула Верея, чувствуя, как отдача от посоха жжёт ладони. — Она встроила их прямо в ядро. Пока работает установка, они бессмертны.

— Тогда отключи установку! — крикнул Дмитрий, отбиваясь от двух автоматонов сразу.

— Я пытаюсь! Но резонанс...

Она не договорила. В центре зала, в паутине проводников, пульсировал огромный тёмный кристалл — сердце всей конструкции. Вокруг него, образуя защитный кокон, вращалось силовое поле, такое плотное, что воздух над ним дрожал. А за полем, у самого основания, стояла Мать. Её тело уже начинало светиться изнутри — тем же призрачным, синим светом. Она не просто управляла установкой. Она становилась её частью.

— Она растворяется, — прошептала Верея, и в её голосе прорвался ужас. — Она добровольно отдаёт себя Дрёмлющему. Не как жертву — как проводника. Если она успеет...

— Мы не успеем прорваться, — жёстко сказал Дмитрий, глядя на стену автоматонов. — Нас просто разорвут.

Именно в этот момент из-за спин, тяжело дыша, с окровавленным лицом, к ним подошёл Игорь. Его мундир был порван в нескольких местах, на левом боку темнело мокрое пятно — не глубокая, но кровоточащая рана. Но он держался прямо.

— Ваша светлость, — его голос был ровным, спокойным, как всегда. — Позвольте мне проложить вам путь.

Дмитрий обернулся. В глазах Игоря не было страха. Только та самая, холодная решимость, с которой он пятнадцать лет стоял на страже семьи Бродских. Которая заставляла его молча сносить выговоры, скрывать тела, лгать властям. И которая теперь говорила: я знал, чем это кончится.

— Игорь, нет...

— Ружьё заряжено серебряной дробью и осколками обсидиана, — перебил капитан, не повышая голоса. — От одного выстрела такая тварь не упадёт. Но если подойти вплотную и выстрелить в упор, в основание черепа... секундная заминка будет. Этого хватит, чтобы вы прошли.

— Ты не обязан, — начал Дмитрий, но Игорь усмехнулся — коротко, безрадостно.

— Обязан. Я поклялся вашему отцу. И вашей матери. И вам. — Он перевёл взгляд на Верею. — Госпожа Коробейник, у вас есть три минуты, чтобы отключить эту машину. Потом будет поздно.

Он не ждал ответа. Развернулся и пошёл — не бегом, а быстрым, тяжёлым шагом, прямо на стену автоматонов. В одной руке ружьё, во второй — короткий нож, которым он орудовал с такой же лёгкостью, как карандашом.

Первый выстрел громыхнул в тишине подземелья, как удар колокола. Голова ближайшего автоматона разлетелась осколками, но тварь не упала — лишь замерла на мгновение, перезагружаясь. Игорь, не сбавляя шага, всадил нож в её шею, поддел, отшвырнул в сторону и выстрелил во второго.

— Бегите! — крикнул он, даже не оборачиваясь.

Дмитрий рванул вперёд, увлекая Верею за собой. Они скользили между автоматонами, которые на секунду — всего на секунду — теряли ориентацию, отвлечённые фигурой Игоря, мечущейся среди них с нечеловеческой, обречённой яростью. Позади слышались выстрелы, лязг металла, и один раз — короткий, сдавленный стон.

Верея не обернулась. Она бежала к кристаллу, чувствуя, как её собственный «ключ» на шее раскаляется, отзываясь на пульсацию установки. Пальцы, сжимающие посох, онемели.

Мать стояла у основания, в сиянии, которое уже начинало пожирать её. Её глаза, обращённые к Верее, были полны не гнева — неожиданного, почти детского облегчения.

— Ты пришла, — прошептала она. — Я знала. Ты всегда была самой упрямой.

— Мама, остановись! — Верея ударила посохом в пол, посылая волну подавления прямо в основание кристалла. — Это не спасение! Ты не станешь голосом тьмы — ты просто исчезнешь! Как они! Как все!

— А разве это не одно и то же? — Мать улыбнулась, и в её улыбке было столько горечи, столько выжженных лет, что Верея на мгновение онемела. — Я устала, дочь. Я устала быть тюремщицей. Хоронить своих детей. Смотреть, как Дрёмлющий пожирает всё, что я люблю. Если я могу стать его частью — стать памятью о тех, кого он забрал... может быть, впервые за столетия он почувствует не голод. Скорбь. И насытится.

— Он не насытится! — крикнула Верея, чувствуя, как кристаллы посоха начинают трескаться от перенапряжения. — Он бесконечен, мама! Ты просто подаришь ему ещё одну душу!

Из-за её спины, хрипя и заливаясь кровью, поднялся Дмитрий. Его тесак был сломан, левая рука безвольно висела, но он всё ещё стоял.

— Майя. — позвал он. Имя, а не титул. Не «Ваша светлость». — Майя Коробейник. Ваша дочь права. Вы не спасёте никого, исчезнув. Останется только боль. Но вы можете остаться. И помочь нам закончить это по-другому.

Мать посмотрела на него — долгим, тяжёлым взглядом. В сиянии, пожиравшем её, уже не было видно черт лица, только очертания. Но Верея почувствовала — там, внутри, что-то дрогнуло.

— Слишком поздно, — прошептала Мать. — Ритуал не остановить. Только... завершить.

Она протянула руку — призрачную, уже почти неосязаемую — к Верее.

— Ключ, дочь. Тот, что я дала тебе. Он не только от Запретного отдела. Он — от этого кристалла. Вставь его в основание. И... отпусти меня.

Верея замерла. Ключ на её шее жёг кожу, пульсируя в такт установке. Она знала, что это значит. Если она вставит ключ, кристалл разрядится — но Мать, уже наполовину растворённая в энергии, не выживет. Это будет не спасение. Это будет убийство. Из милосердия.

— Пожалуйста, — прошептала Мать. — Не дай мне стать чудовищем.

И Верея, стиснув зубы, сорвала с шеи ключ. Шаг вперёд, удар — она вогнала его в гнездо у основания кристалла по самую рукоятку.

Свет мигнул. Взвыла сирена. А потом — тишина.

Кристалл погас. Трубки опустели. Автоматоны замерли, посыпались на пол грудой бесполезного металла. И Мама... Мать исчезла. Только лёгкое, быстро тающее облачко синего света ещё секунду висело в воздухе, а потом рассеялось, оставив после себя запах — горький, сладковатый запах увядших болотных лилий.

Верея опустилась на колени, глядя на пустое место. Она не плакала. Глаза были сухими, выжженными, как у Лилит на похоронах сестры. Только губы шевелились, произнося что-то беззвучное