"Фантастика 2026-133". Компиляция. Книги 1-25 - Хелена Руэлли

class="p1">Она сидела, глядя на этот лёд, и думала. О матери. О том, почему та решилась на чудовищный ритуал. О шести умерших детях, о которых Верея никогда не слышала. О том, как они жили, как умирали, как мать хоронила их одного за другим, а потом… а потом родилась она, Верея, и мать спрятала её. Сделала серой, незаметной — такой, чтобы «Дремлющий» прошёл мимо. И это сработало. Но цена… цена была слишком высокой.

— Я знала, что найду тебя здесь.

Голос Лидии прозвучал тихо, почти шёпотом, но в тепличной тишине зимнего сада он прозвучал как выстрел.

Верея обернулась. Лидия стояла в дверях, опираясь на руку горничной. Её живот — огромный, туго натянутый — почти не позволял ей двигаться быстро, но она всё равно шла, медленно, осторожно, но уверенно. На ней было простое синее платье из мягкой шерсти, волосы распущены — непривычно, по-домашнему. Лицо бледное, под глазами тени, но взгляд… взгляд был живым. Острым. Тем самым, который Верея помнила по их первой встрече — много лет назад, в столице, на балу, где они обе чувствовали себя чужими среди блеска и лжи.

— Тебе нельзя вставать, — сказала Верея, но в её голосе не было упрёка. Только усталое понимание.

— Мне нельзя лежать, — ответила Лидия, отпуская руку горничной. — Иди, Агата. Я сама.

Горничная замешкалась — она явно не была уверена, что беременную женщину можно оставлять одну в холодной оранжерее, — но Лидия посмотрела на неё так, что та поклонилась и вышла.

Лидия подошла к скамье, осторожно опустилась рядом. Положила руки на колени — пальцы её дрожали, но не от холода. Она молчала. Смотрела на лёд в фонтане, как и Верея.

— Ты не спала, — сказала она наконец. — Все эти дни. Я знаю. Я чувствую. У меня теперь есть… чутьё на такие вещи. Ребёнок, наверное.

— Я спала, — соврала Верея. — Иногда.

— Ты плакала.

Это был не вопрос. Верея промолчала, и Лидия взяла её за руку — холодную, костлявую, с ободранными костяшками. Пальцы Лидии были тёплыми, живыми, и это тепло — такое простое, человеческое — вдруг пробило ту стену, которую Верея выстроила за эти четыре дня.

— Я убила её, — выдохнула Верея, и голос её сорвался, превратившись в хрип. — Она просила. Она сказала: «Не дай мне стать чудовищем». И я вставила ключ. Я сама. Своими руками.

— Ты остановила ритуал, — тихо сказала Лидия. — Ты не дала тьме поглотить её полностью. Это не убийство. Это… милосердие.

— Милосердие? — Верея рассмеялась — сухо, горько, почти истерично. — Я смотрела, как она исчезает. Как её лицо тает в синем свете. А потом я подняла с пола коробочку с волосами. Её детей. Моих братьев и сестёр, которых я никогда не знала. И у меня не было слёз, Лида. Понимаешь? Совсем. Я стояла над обломками всего, что она строила, и не могла плакать.

— А сейчас можешь? — спросила Лидия.

Верея посмотрела на неё. В глазах Лидии — огромных, тёмных, с золотистыми искорками у зрачков — не было жалости. Было понимание. Та самая глубокая, выстраданная связь, которая возникала только между людьми, пережившими одинаковую боль.

— Не знаю, — честно ответила Верея. — Я не чувствую ничего, кроме пустоты. И вопроса: зачем? Зачем она пошла на это? Ради чего?

— Ты хочешь узнать правду, — сказала Лидия.

— Я хочу понять. — Верея сжала её пальцы в ответ. — Моя мать потеряла шестерых детей. Я не знала об этом. Никто не знал. Она скрывала, прятала, делала вид, что я — единственная. А потом… потом она решила, что может спасти меня, принеся в жертву чужого ребёнка. Вашего ребёнка. — Она замолчала, сглотнула. — Как ты можешь сидеть рядом со мной после этого?

Лидия посмотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом. Потом медленно, с трудом повернулась, взяла лицо Вереи в свои ладони — тёплые, пахнущие молоком и лавандой — и сказала:

— Потому что ты — не она. Потому что ты пришла к нам. Потому что ты рисковала собой, своей жизнью, своей магией — всем, что у тебя было — чтобы спасти моего ребёнка. Ты могла предать нас. Ты могла уйти в тень и делать то, что велела мать. Но ты не сделала. Ты выбрала правду. Выбрала нас.

— Я выбрала не мать, — глухо сказала Верея. — Но это не делает меня хорошей.

— Это делает тебя человеком, — ответила Лидия. — А мы, люди, имеем право ошибаться. Имеем право сомневаться. Имеем право плакать, когда больно, и смеяться, когда хорошо. — Она убрала руки, положила их на живот. — Я не прощаю твою мать. То, что она хотела сделать с моим ребёнком, — непростительно. Но я понимаю её. Я сама скоро стану матерью. И я знаю, на что способна женщина, которая боится потерять своё дитя. Это страшная сила, Верея. Страшнее любой магии.

— Ты бы пошла на такое? — спросила Верея.

Лидия долго молчала. В зимнем саду было тихо — только капало с крыши, да где-то далеко, в городе, кричал петух.

— Не знаю, — наконец сказала она. — Надеюсь, что нет. Но я не могу быть уверена. Никто не может. Пока не окажется на краю.

Они сидели рядом, две женщины, которых судьба свела в огне и пепле старого мира. Верея вспомнила их первую встречу — в столице, на приёме у графини Воронцовой. Лидия тогда была ещё не Лидия Бродская, а Лидия Штокман — молодая, испуганная, затянутая в корсет, с глазами, полными той самой смеси гордости и отчаяния, которая так поразила Верею. Они разговорились случайно — о книгах, о погоде, о том, как тяжело быть чужими среди своих. А потом, когда Лидия вышла замуж за Дмитрия, когда начался ад с сонмами и «Дремлющим», их дружба окрепла. Несмотря на клановые распри, на недоверие, на то, что Верея была Коробейников, а Лидия — женой Бродского.

— Помнишь ту ночь? — спросила Верея, глядя на замёрзший фонтан. — Когда «сгусток» внутри тебя вырвался, и ты думала, что умрёшь?

— Помню, — тихо сказала Лидия. — Ты кричала: «Дыши! Цепляйся! Я не позволю тебе уйти!». У тебя тогда глаза были бешеные. Я испугалась не магии — тебя.

— Я сама испугалась, — призналась Верея. — Я