Фантастика 2025-197 - Семён Нестеров

Старик вздохнул:

— Такая уж наша доля каторжная!

Мы с товарищами многозначительно переглянулись. Ну, так и есть. Беглые!

Я спросил:

— Ну и откуда вы, беглецы, будете? С этапной партии или с рудников амурских? Чего замолкли? Вот как сдам я вас ближайшему начальству, в арестантский дом, — имена, прозвища ваши там быстро сыщутся!

Раненый заскрежетал зубами, перевалился на спину, ругаясь самыми последними словами.

— Рану бы ему заткнуть, — попросил один из них. — Изойдет ведь Ефимка кровью-то. Господин хороший, сделай уж божецкую милость!

— Ладно уж, сделаю, — буркнул я. Жалко мне что-то стало этих повязанных и униженных бродяг: сам недавно был почти таким же.

Сафар, поигрывая ножом, подошел к чернявому:

— Ну, раб божий Ефим, показывай свою рану.

Ефим застонал.

— Больно? Резать одежду?

Ефим замотал головой и прохрипел:

— Тяни.

Кое-как наш башкир стянул окровавленную одежду.

Мы осмотрели рану. Кровь сочилась, но не сильно.

— Ну, божий разбойничек, повезло тебе, — посочувствовал я бродяге. — Кость целехонька! Поторопился я, пуля не в сердце ушла, а выше, в плечо. Свезло.

Говоря это, я одновременно в уме прикидывал варианты. Ситуация требовала решения, и быстрого. Эти семеро — проблема. Оставить их здесь, связанных? Развяжутся, или их найдут звери, или замерзнут. Негуманно, да и небезопасно для нас — если выживут, могут затаить злобу или навести на наш след кого похуже. Отпустить просто так? Тоже не вариант. Они знают о нас, знают, что у нас есть оружие и припасы. Голодные и отчаявшиеся, они могли вернуться или продать информацию о нас каким-нибудь хунхузам или властям, если доберутся до какого-нибудь поселения.

«Убить? — мысль была короткой и неприятной, как укол ржавой иглы. — Самое простое решение. Никто ничего не узнает». Но что-то внутри воспротивилось.

Одно дело — отстреливаться от бандитов, другое — хладнокровно добивать этих оборванцев, пусть и напавших первыми. Они были жалкими, доведенными до ручки. Жизнь научила меня многому, в том числе и тому, что грань между зверем и человеком порой очень тонка, особенно когда речь идет о выживании. К тому же, репутация палача мне была ни к чему перед моими же людьми.

«Отвести их к гольдам или другим местным племенам? Сдать властям?» Это значило бы привлечь к себе ненужное внимание. Да и куда их тащить? И что с ними сделают те же гольды или власти? Скорее всего, ничего хорошего.

Оставался еще один вариант, самый рискованный, но, возможно, и самый выгодный с точки зрения нашей ситуации. Взять их с собой. Да, это семь лишних ртов. Да, это потенциальная угроза бунта или предательства внутри нашего и без того шаткого коллектива. Но с другой стороны… это семь пар рабочих рук. На прииске люди нужны как воздух. А эти, доведенные до крайности, сейчас были сломлены и напуганы. Если дать им еду, работу и надежду на нормальную жизнь, с ними можно будет справиться. Главное — сразу показать, кто здесь хозяин, и держать их в ежовых рукавицах.

Я вынул из своего заплечного мешка холщовый мешочек, в котором нес остатки провианта, и начал вытаскивать из него и складывать весь свой провиант обратно в заплечный мешок. Беглые смотрели на меня во все глаза, не понимая, что я задумал.

— Сафар, нарежь вот из этого полос! — протянул я мешочек башкиру.

Тот, используя нож, споро распорол мешочек по шву, потряс, похлопал ладонью, выбивая сор и пыль. В итоге получился кусок грубой, но чистой холстины.

— Ты, дедка, поищи поблизости подорожник, — сказал я старику. — Знаешь такой? Да не вздумай сигануть. Не то смотри! — Я выразительно махнул кольтом.

— Избавил бы мои рученьки от мучений, — попросил старик. — Режет веревка, боль по всем костям. Куда я сигану? Ноги не несут!

Я поглядел на него — тщедушного, хилого, с бледными впалыми щеками, с ногами, подгибающимися в коленях — и развязал путы с его рук.

Старик, прихрамывая, заторопился к лесу. Ефим молча сидел, прислонившись к стволу кривой березки. Видимо, от потери крови и пережитого шока он здорово ослабел. Глаза его были закрыты, он тяжело и прерывисто дышал.

Беглые, тем временем, во все глаза смотрели на наши припасы, переложенные в котомку. Тут тот мужик, что был в широких портках, вдруг залопотал скороговоркой:

— Дай поесть, господин! Поесть, поесть! Живот выворачивает, оголодали — никакой мочи нет! Третий день маковой росинки во рту не было! Кинь кусочек, опосля убей хоть. Вкус хлеба забыл, напоследок хоть разговеться! Покорми, а потом и убей! Перед смертью хлеба хочу, картохи хоть сырой. Исхудали так, что порты с нас ползут.

Он завыл и затрясся, заламывая связанные руки, заелозил на коленях по земле, пытаясь подползти ко мне.

— Михайла! — позвал его раненый Ефим слабым голосом. — Терпи. Молитву читай, не вой по-жеребячьи, бо есмь от рождения ты человек.

Но Михайла определенно забыл, что он «человек».

— Ладно, заткнись! Накормим тебя, потерпи! — крикнул я, чтобы он успокоился.

Бродяга перестал выть, только жалобно всхлипывал, неловко тыча связанными руками в рукав, пытаясь утереть глаза.

Приковылял старик, неся в руках пучок листьев подорожника.

— Ай, заждались? Насилу сыскал подорожничек. Когда не надо, так его прорва кругом, а когда надо… — Он вдруг покрутил головой, глубоко вдыхая воздух.

Я взял у него подорожник, присел перед Ефимом. Выбрав самые крупные листья, наложил их на рану. Приложил сверху кусок холстины, перетянул обрывком веревки, завязал покрепче, осмотрел: все честь по чести, и поднялся с земли. Но пациент мои старания не оценил.

— Зря перевязывал-то, — слабым голосом сообщил Ефим.

— Не дури. Отчего это «зря»? Кровь остановили, а рана не смертельная.

— Ни к чему. Все одно — повесят нас на Каре, вздернут. Как есть, вздернут.

— На Каре? — замер я.

— Убили кого, что ли? За что такая крайняя мера? — полюбопытствовал Левицкий.

— Было дело! Из приставников он был. Наш мучитель. Произведен в надзиратели за особое усердие. Звали Чуркиным. Зверь, хуже некуда. Измывался над нами, как хотел. Старался, выслуживался. Мочи нашей человеческой не стало. Видит бог, не со зла мы, а от безысходности. Бунт у нас поднялся прошлой весной, ну, мы его и… а там сбежали. Насилу сюда выгребли!

«Оппа! Да мужики-то, оказывается, бежали с Кары как раз аккурат в то самое время, когда это