"Фантастика 2026-113". Компиляция. Книги 1-24 - Михаил Иванович Казьмин

— А вы к нам в город по делам, или как?

— Или как, но по делам.

Маклер вил словесные кружева, пытаясь что-то выяснить, а Миша ничего не говорил, так, намекал, что здесь мы по своим серьезным делам, о которых посторонним лучше не знать. Наконец, Самуил Маркович что-то для себя решил.

— Квартиру предоставить можем. Просто через месяц туда вселяется один очень ответственный товарищ. А сейчас она стоит… опечатанная.

И после этих слов он посмотрел на Михаила.

— Ах, это, — чуть разочарованно сказал напарник. — Не страшно.

Квартира в старом доходном доме на Чернышевской по моим прикидкам находилась в нескольких сотнях метров от музея. Практически через дорогу. Когда мы вылезли из «эмки», я согласен был даже на полуподвал в таком великолепном месте.

На третьем этаже маклер небрежно сорвал бумажку с двери и сунул ее в карман пальто. Взамен он достал связку ключей, выбрал один и отпер замок.

— Милости прошу.

* * *

Трехкомнатная квартира радовала всем — и удобствами, среди которых выделялась ванна на литых чугунных ножках, изображающих лапы неизвестного животного, и старой, откровенно дореволюционной мебелью, крепкой и качественной. Запрошенная маклером сумма отправилась из Мишиного кармана в нужный, который ближе к телу Самуила Марковича. Взамен мы получили ключ и пожелания хорошего отдыха.

— Только мне кажется, что этот дядя — мент? — спросил я, выглядывая в окно гостиной, чтобы оценить вид на улицу Чернышевскую.

— Ага. Только не совсем. Думаю, он у них при хозчасти сидит.

— С чего ты взял?

— Частник не станет трогать опечатанную квартиру. И не будет знать, кто туда через месяц въедет. И уж точно не скажет это вслух первому встречному.

— То есть…

— То есть мы сейчас живём в квартире НКВД. Временно. С их разрешения.

— Что сказать, ментовская крыша крепче бандитской. Поживём и под такой.

В принципе, меня это обстоятельство волновало меньше всего. Вот дом восемнадцать на улице Бассейной — больше. Надо сегодня сходить, посмотреть на окрестности. Заодно и пообедать. Найду, где. Хорошо бы найти «Украинские вареники» на Сумской, но вряд ли они сейчас существуют.

Смысла в очередной раз смотреть на карту не вижу. И так помню немного этот район, сейчас просто схожу, освежу воспоминания.

Михаил идти со мной не захотел. Решил отдохнуть с дороги. Его право. Да и что ему там делать днём? Нас интересует поведение охраны ночью.

По Чернышевской я дошел до Бассейной. Если сейчас повернуть направо, то буквально через тридцать метров я окажусь перед фасадом музея. Но спешить не буду. Похожу по окрестностям, посмотрю, что и как. Так что музей остался позади, а передо мной — Сумская. Хотя она сейчас Карла Либкнехта.

Пошел к центру, мимо площади Дзержинского. Обходя группу советских граждан, столпившихся у края тротуара, услышал, как экскурсовод вещает: «Самая большая площадь Европы! Если посмотреть на здание Госпрома с высоты птичьего полета, то можно увидеть первые ноты „Интернационала“! Посмотрите на здание…». Добрел до сада Шевченко и памятника ему же. Вспомнил старую шутку — с определенного ракурса кажется, что Тарас что-то зажал в кулаке в области паха. Но останавливаться еще раз проверять не стал.

Вместо сквера с зеркальной струей — участок, обнесенный забором, за которым видны какие-то склады и троллейбусы. У них здесь стоянка в центре города?

Через дорогу, там, где построят оперный театр — парк. С дорожками, лавочками и газонами. Судя по табличке, сад профсоюзов. И я пошел по Совнаркомовской до Чернышевской, а по ней — до музея. Гулять по Сумской как-то расхотелось.

Посмотрел на здание. Новое, четыре этажа, если не брать во внимание полуподвал. Табличка есть, но вместо часов работы написано, что экспозиция временно закрыта для посещения. А признаки жизни есть: при мне из главного входа вышла женщина лет сорока в поношенном драповом пальто, постояла, открыла дверь и крикнула внутрь: «Катерина Вацлавовна, догоняйте!».

* * *

Мест для наблюдения за ночной жизнью музея нашлось немало. Во-первых, это двор автодорожного института через дорогу. Надо посмотреть вечером, как он освещается. Во-вторых, подворотня дома напротив. Не знаю, что там за организация, но, судя по бардаку, охранять у них явно нечего. Значит, ночью никого нет. В-третьих, задний двор со стороны Артёма и Пушкинского въезда. Вот это, как по мне — самое надежное.

Путей отхода вроде достаточно, но пока ничего не нравится. Посмотрю еще ночью, что тут и как освещено. Не вижу никаких трудностей, но сомнение изнутри грызет. Или это организм сигналит: пора что-нибудь съесть?

Пошел по Чернышевской к центру, но ни одной столовой там не нашлось. Штаны пошить готовы, а накормить — нет. Не выдержал, и возле памятника Пушкину, который на площади Поэзии, свернул на Сумскую. И почти сразу наткнулся на то, что искал. В столовой желдорупра мне досталась здоровенная тарелка борща, а на второе — котлета с картошкой. Бульончик в борще пустоват, да и котлета слегка разваливалась от хлеба и воды, зато всё горячее. И хлеба в тарелке на столе — бери сколько хочешь. С голоду не умрешь. В конце концов, это не суп из рыбьих голов.

Я допил компот из сушеных яблок и вышел на улицу. Свежая еда добавила бодрости духа, так что я побрел дальше, к началу Сумской. И вдруг увидел ту дамочку из музея, в драповом пальтишке. Она шла под руку со своей спутницей, наверное, той самой Катериной Вацлавовной, и что-то рассказывала, бурно жестикулируя свободной рукой и размахивая сумочкой.

Представил, как замочек ридикюля открывается, и оттуда фонтаном разлетаются дамские мелочи. Помогаю их собирать, мы знакомимся, и я проникаю в музей через постель. Ну всё, как освобожусь, поеду в Голливуд, сочинять глупые сценарии к фильмам. У меня явно талант пропадает.

Я так и плелся за подругами, пока они не зашли в исторический музей на площади Тевелева. Вот туда мне не надо. Тем более, что сумочка выдержала.

* * *

Всё-таки советская система уличного освещения меня радует. В любом городе нашей необъятной родины на лампочках экономят в первую очередь. Так вот, ночью здание, в котором расположен огромный музей, не освещается. Вообще. Ближайший фонарь метрах в семидесяти, на Артёма. И еще один на углу Дзержинского. А на Чернышевской лампочка сгорела месяц назад, но вкрутить ее некому, и теперь точно до весны.

Всё это мне рассказал словоохотливый дворник. После поднесенной просто так, от широты души,