Завещание беглеца - Андрей Геннадьевич Лазарчук

второй преступник. Ну, конечно. Внешне это выглядело очень страшно. Начало гореть крыло. А запас топлива «Страйкмастера» находится в крыльевых баках. Еще несколько секунд — и взрыв всего самолета. И разлетаются на мелкие кусочки кассеты CBU-16/А, предназначенные для создания аэрозольного облака. И весь запас ЕА4923 выбрасывается в воздух. Да, тут запаникуешь. Если, конечно, не знаешь, что на концах крыла «Страйкмастера» устанавливаются дополнительные баки, надежно отделенные от основных. Разумеется, риск был. Огонь мог перекинуться на интегральный и мягкие баки, но ведь риск — это один шанс из многих, а не сто из ста. Что поделаешь, если, кроме риска, у меня другого оружия в данном случае не было

Да, юнцы, мать их! (Тогда я только так о них и думал — «юнцы». А сейчас благодарю судьбу за то, что она подкинула мне в виде Аллана офицера пехотной дивизии, человека хоть и профессионально подготовленного, но с ограниченным кругозором. Слава узкой специализации!) Если бы не маска, я с удовольствием сплюнул бы. Совсем зеленые юнцы. Ведь шли на верную смерть. И не только свою — несли смерть тысячам, десяткам тысяч людей. Конечно им было наплевать на машину. Откуда этим молокососам знать устройство крыльевых консолей, если они с грехом пополам научились управлять самолетом? Откуда им знать, что интегральный бак — самопротектирующийся, а дополнительный — нет?

Вон как славно бегут юнцы! И ведь в противогазах. Спринтеры! Я лежал на застывшем в ступоре Лесли, скрипел зубами от боли в затылке и стиснутом пальце и ждал, когда же все-таки на нас обратят внимание аэродромные службы.

Огонь, охвативший конец крыла «Страйкмастера», погас. Теперь из консоли шел только черный дым — хорошо шел, густыми клубами. Я снова перевел взгляд на угонщиков. Что это? Они возвращаются. Бегут назад большими скачками. Значит ли это, что они поняли мою уловку и возвращаются, желая добить нас? Пожалуй, сейчас мне все-таки придется стрелять в людей. Я перевалился через Лесли, закрыл его своим телом и изготовился, прочно уперев локоть правой руки в бетонное покрытие. Судя по тому, как молокососы подорвали авиационную кассету, у них есть гранаты. Интересно, сколько?

Боже мой, неужели я так и не услышу райской музыки пожарных сирен?

V

Не прибавляя скорости, чужая машина двигалась к моему сараю. В этой ее замедленности была какая-то жуткая неотвратимость. Неотвратимость западни, когда колышек уже выбит и крышка начинает захлопываться. Группа мужчин, стоявшая с другой стороны сарая, получила, видимо, сигнал по рации. Двое куривших бросили окурки в песок, и тогда штатские, словно ждали именно этого, двинулись к сараю, расходясь широким веером. Э-эх, куда деваться-то? Разве что в море. Так ведь вытащут. Был бы хоть один шанс — я бы его использовал. Вон кровля какая непрочная —- дранка, крытая пальмовым листом. Двумя-тремя хорошими ударами проделать дыру, отодрать пару досок, протолкнуть тело наружу, съехать по скату, приземлиться и... И дальше что? В том то и дело, что дальше — ни-че-го.

Зрение и слух мои были обострены, как у зайца в чистом поле. Так, наверное, чувствует себя смертник на электрическом стуле, когда все приготовления уже сделаны, а напряжения все не подают. И, видимо, подобным же образом осознает себя картинка в анатомическом атласе, изображающая нервную систему человека: каждый нерв обнажен и готов взорваться болью от малейшего прикосновения.

Поэтому урчание автомобильного мотора я воспринял как рев стратегического бомбардировщика. Что? Еще одна машина? Не много ли техники на меня одного?

Сразу же этот автомобиль впрыгнул в поле моего зрения. Он словно свалился сверху — на самом же деле невообразимым цирковым манером съехал с крутого склона, примыкавшего к задней стене сарая. Я — буквально! — вылупил глаза. Это был «форд» «Бронко». Мой «форд». Арендованный мною «Бронко». Дверца распахнулась, и из кабины спокойно вылез Эдик. Эдуард Геворкович Касабян собственной персоной. Или коварный бес чикчарни, перевоплотившийся в Эдика.

Касабян прислонился спиной к кузову «форда» и стал спокойно прикуривать. Ни приближающиеся к сараю мужчины, ни люди, находившиеся в ползущей машине, не отреагировали на него как на чужака. Словно бы в создавшейся мозаике причин и следствий Эдик прочно занял полагающееся ему место, каждым своим жестом, небрежной манерой держаться подчеркивая, что место это принадлежит ему по праву. Только одному человеку чужеродность Касабяна в данной ситуации была очевидной — мне.

Повинуясь какому-то нелепому капризу психики, мое сознание выхватило из всего этого невероятного стечения событий только одну деталь — видимо, по причине ее полной несообразности. «А ведь Эдик-то некурящий!» — словно вспыхнуло у меня в голове и осталось гореть.

«Эдик — некурящий!» — фраза распухла и заняла все пространство мозга, вытеснив прочие мысли, а мышцы мои снова действовали как будто автоматически, выполняя очень важную работу. Как хорошо, что минуту назад я просчитал даже самые нелепые варианты бегства — теперь мое тело работало по четкой программе. Двойной удар кулаками плюс удар пяткой (на долю секунды во внутреннем зрительном поле возник образ татами и кого-то темного, сильного, быстрого, в белом кимоно), летят  щепки, руки рвут тонкие доски, как картон, впившись пальцами в щели, я подтягиваюсь, выбрасываю вперед ноги, локти прикрывают лицо, голова прошла, я качусь, сгруппировавшись, по скату крыши, слышу, как где-то близко бьют палкой по пустой железной бочке, лечу,удар, валюсь на бок, перекатываюсь на спину, ноги идут верх, рывок, по брюшному прессу пробегает зигзаг боли, не страшно, я снова в вертикальном положении, в двух метрах распахнутая дверца машины, Эдик уже за рулем, инстинкт самосохранения истошно вопит, я падаю, снова очень близко бьют железной палкой по бочке, это же выстрелы, приходит запоздалая мысль, подтягиваю ноги для прыжка, возле моей щеки лежит дымящаяся сигарета, «Эдик же некурящий!», о-о-о-п-п-а!

Я лежу в машине между сиденьями, ноги почему-то выше головы, задняя дверца распахнута, вихляя по песку, мы несемся на страшной скорости, хорошую машину я все-таки выбрал, мотор надсадно ревет изо всех своих ста сорока лошадиных сил, преодолевая уклон, вслед нам палят из пистолетов, дззз-ыннь, стекло задней торцевой дверцы разлетается, меня осыпает осколками...

Ко мне толчками возвращается способность соображать. Словно бы сознание находилось в дискретном состоянии, и сейчас оно восстанавливает связи, дергаясь при несовпадении контактов.

— Привет! — говорит Эдик, который, кажется, никогда не теряет присутствия духа.— С приехалом тебя.

— Это тебя с приехалом! — пытаюсь улыбнуться я, но что-то не получается.

— Держи, — говорит Эдик и бросает назад «кольт».— Если будут догонять — стреляй. Но, ради Бога, не