Почти люди - Михаил Валерьевич Булыух

миллиона лет назад, Ла-Пьетриш, вероятно, старше 1,7 миллиона лет, а более молодое Фынтына-луй-Митилан датируется интервалом после 1,8 миллиона лет и, возможно, вплоть до примерно 1,1 миллиона лет. Поэтому возраст порядка 1,74 миллиона лет находится внутри хорошо представленного раннеплейстоценового этапа развития этой долины, хотя конкретная человеческая стоянка такого возраста в месте финальной сцены не установлена.

Палеоэкологические реконструкции долины показывают преимущественно открытые ландшафты с древесной растительностью и значительными водными ресурсами. В фауне присутствуют мамонты, носороги, лошади, олени, полорогие, бобры, дикобразы, крупные хищники и другие животные. Такое сочетание поддерживает изображение богатой дичью речной долины с лесными участками, орехами и постоянной водой.

Крупные наземные обезьяны Европы

В Грэунчану найдены остатки Paradolichopithecus arvernensis — крупной преимущественно наземной обезьяны папионинового типа. Прямые находки долины Олтеца относятся в основном к более старому интервалу около 2,2–1,9 миллиона лет назад. Сам род был широко распространён в плиоцене и раннем плейстоцене Европы и Азии и исчез из европейской фауны позднее, вероятно около 1,6 миллиона лет назад. Поэтому встреча с крупными наземными обезьянами на пути через Юго-Восточную Европу около времени главы возможна, хотя конкретная популяция в конкретной точке маршрута является художественной реконструкцией.

Глава 8. Гигант. Часть 1.

Глава 8 «Гигант»

Вид: гигантская человекообразная обезьяна

Время: около 1,7 миллиона лет назад, ранний плейстоцен

Место: Южный Китай, карстовые долины и лесистые низины

1

К двум годам я уже достаточно хорошо понимал две вещи. Во-первых, мне опять досталось тело, которое не имело никакого отношения к линии людей, способных когда-нибудь построить города, написать книги и добраться до того века, из которого я когда-то пришёл. Во-вторых, закончить эту жизнь оказалось намного труднее, чем я рассчитывал.

В прошлых воплощениях подобное случалось не раз. Я рождался в телах, от которых нельзя было ждать ни сложной речи, ни нормальной работы руками, ни возможности передать людям хотя бы часть накопленных знаний. Иногда я оставался и проживал такую жизнь до конца, особенно если вокруг хватало еды, а от меня никто ничего не требовал. После нескольких тяжёлых человеческих жизней даже тупое спокойствие имело свои преимущества. Но чаще я не видел смысла тратить десятки лет на ожидание следующего рождения. В этот раз решение я принял рано. Выполнить его мешала мать.

Она была крупной даже среди взрослых самок нашей группы и относилась ко мне с такой внимательностью, которую я сначала считал обычной заботой о детёныше. После нескольких моих попыток уйти туда, где маленькому обезьяньему телу было особенно опасно, забота стала почти непрерывной. Если я отходил дальше нескольких десятков шагов, она прекращала есть и шла следом. Если исчезал за кустами, через несколько мгновений слышался её раздражённый зов. Когда я начинал спускаться к воде по крутому берегу, мать оказывалась рядом ещё до того, как мне удавалось выбрать действительно неудобное место.

Однажды я специально дождался, пока она займётся корнями возле упавшего дерева, и пошёл к обрыву, который заметил утром. Скала там уходила вниз почти отвесно, а под ней лежали крупные камни. До края оставалось несколько шагов, когда меня дёрнуло назад так резко, что ноги оторвались от земли. Мать прижала меня к боку одной рукой, второй несколько раз ударила по голове, потом унесла метров на сто от обрыва и ещё долго не отпускала. В её поведении не было ничего сложного: детёныш полез туда, где может погибнуть, значит, его надо вытащить и наказать. Объяснить, что именно гибель меня и устраивает, я не мог.

Через несколько дней я попробовал уйти к глубокому участку реки. Мать вытащила меня за шерсть на плече. Ещё позже я остался на открытом месте, когда из зарослей появился крупный кошачий хищник. Тот присел, оценивая расстояние, но до меня не дошёл. Отец заметил его раньше, чем зверь решился на бросок, поднялся на задние ноги, ударил ладонями по земле и пошёл прямо к нему. Хищник отступил, потом развернулся и исчез между деревьями. Отец вернулся, толкнул меня так, что я прокатился по траве, и несколько минут ходил рядом, тяжело дыша и время от времени показывая зубы.

Самой неудачной оказалась попытка спровоцировать чужого взрослого самца. Я видел его у дальних деревьев и вполне разумно рассчитывал, что незнакомый детёныш, который слишком близко подойдёт и начнёт вести себя вызывающе, долго не проживёт. Чужак действительно разозлился почти сразу. Он двинулся ко мне, ударил по стволу и издал низкий звук, от которого остальные дети нашей группы сразу бросились к самкам. Я всё равно остался на месте. Через несколько секунд между нами оказался отец. Ещё через несколько — оба взрослых носились по поляне, ломая кусты и швыряя друг в друга ветви, а мать тащила меня прочь, прижимая к животу так сильно, что стало трудно дышать.

После этого она окончательно решила, что оставлять меня одного нельзя. Я приобрёл свободу только в пределах её взгляда, а все опасные места мать стала замечать раньше меня. Мне пришлось признать очевидное: пока я настолько мал, собственная смерть зависит не только от моего желания.

Это раздражало сильнее, чем сама новая жизнь. Однако со временем появилось ещё одно обстоятельство, которое я сначала не хотел замечать. Мать запоминала мои привычки. Она знала, какие плоды я предпочитаю, и оставляла мне часть, если находила их первой. Ночью подтягивала ближе, когда становилось холодно. После стычки с чужим самцом несколько дней прихрамывала, потому что получила удар, прикрывая меня, и всё равно таскала меня на себе, когда группа шла далеко. Отец тоже перестал быть просто большим телом, которое иногда мешало моим планам. Он приносил ветви с молодыми листьями, отгонял молодых самцов, когда те слишком грубо играли со мной, и однажды полез в воду за мной, хотя сам явно не хотел туда заходить.

Я продолжал считать эту жизнь бесполезной, но уже не мог относиться к двум существам рядом так, будто они были случайной частью местности.

К тому времени я научился достаточно ловко работать пальцами. Они были огромными по сравнению с человеческими, но для простого плетения годились. Из длинных сухих стеблей я сделал широкую шляпу. Первая развалилась ещё до вечера, вторая держалась лучше. Я не собирался защищаться ею от солнца. Мне нужен был знак, который Счастье могла заметить сразу, если когда-нибудь окажется поблизости. Мать увидела шляпу, сняла её с моей головы, понюхала и выбросила. Я снова принёс шляпу обратно. Она снова сняла её с головы.

На третий раз мать разорвала плетение и вернулась к