Почти люди - Михаил Валерьевич Булыух

еде. Я сделал новое на следующий день. Молодой самец заинтересовался странной вещью, отобрал её, надел на собственную голову, походил так среди детей, вызвав у них возбуждённые крики, потом растоптал. Через два дня у меня была ещё одна.

Эта борьба продолжалась несколько недель. Постепенно взрослым это просто надоело. Мать ещё иногда поправляла шляпу, если край закрывал мне глаза, но больше не выбрасывала. Остальные тоже привыкли к детёнышу, который зачем-то носит на голове сплетённую сухую траву. Для них это была одна из моих многочисленных странностей. Для меня — возможность однажды быть узнанным человеком, которого я искал слишком долго.

Надежда была почти теоретической. Южные земли были огромны. За прошедшие жизни я несколько раз рождался здесь и хорошо знал многие долины, известняковые хребты, реки и сезонные кормовые места. Где-то под сухими навесами лежали мои старые тайники с металлическими слитками, наконечниками, ножами, топорами и защитой. Иногда я добирался до них в человеческом теле, забирал нужное и пополнял запасы. Сейчас они были бесполезны. Большая часть вещей предназначалась для человеческих рук, а таскать металл ради самой возможности им владеть я не собирался. Гораздо важнее были пирамидки.

После появления нашего общего письменного языка мы со Счастьем оставляли их в местах, где сухой камень мог сохранить знаки надолго. Простая кучка камней ничего не гарантировала. Подобные формы иногда возникали сами, поэтому сверху мы клали подготовленный череп, а рядом выбивали или рисовали последовательность положений рук. Человек со стороны увидел бы непонятные царапины. Мы читали их как жесты.

Однажды наша группа пришла к знакомому скальному навесу. Взрослые направились к деревьям внизу, где созрели плоды, дети разбрелись рядом с самками. Я увидел камни почти сразу. Пирамидка стояла там, где раньше её не было.

На вершине лежал небольшой человеческий череп. Кость была очищена, а возле затылка ещё сохранялся запах дыма. Не старый, впитавшийся в камень, а свежий. Кто-то обрабатывал этот череп совсем недавно. Я приблизился, не обращая внимания на зов матери, и увидел знаки на стене. В начале записи стояло знакомое имя: Счастье.

Дальше шёл короткий рассказ. Она кочевала где-то в этих местах, встречала пятерых таких, как мы, и считала всех ненормальными. Последовательность следующих знаков заставила меня несколько раз проверить, правильно ли я понял. Только я, по её мнению, оставался нормальным. Она любила меня, ждала и скучала. Последний вопрос был простым: где ты, Радость моя?

Я долго сидел перед стеной, пока мать не подошла и не потянула меня за плечо. Впервые за эту жизнь мне совсем не хотелось ни к обрыву, ни в глубокую воду, ни к хищникам. Теперь требовалось прожить достаточно долго, чтобы она успела меня найти.

Ответ пришлось писать быстро. Мать уже раздражалась, а альфа уходил к остальным. Я выбил короткую последовательность: я здесь; огромная обезьяна; маленький; уйти от группы не могу; ищи меня. Ни названия моего вида, ни подходящего отдельного жеста для него у нас всё равно не было. В конце добавил свой личный знак и схематичное изображение шляпы.

Следующие три года превратились в очень медленную погоню, в которой оба преследователя почти не распоряжались собственным маршрутом.

Счастье тоже оказалась слишком молода, чтобы свободно уходить от своей группы. Я понял это по сообщениям. В одном она писала, что двигалась на запад, но старшие повернули к воде. В другом сообщала, что видела мой знак месячной давности и пыталась задержаться, пока её не заставили идти дальше. Иногда она опережала нас. Иногда я находил её след через несколько недель после того, как она прошла тем же местом. Несколько раз расстояние между нами, судя по свежести костров и записей, сокращалось до одного-двух переходов, а потом альфа моей группы выбирал другое кормовое место.

Я начал оставлять знаки при каждой возможности. Под сухими навесами ставил маленькие пирамидки, на камне отмечал направление, иногда указывал знакомые реки или скалы, к которым группа, скорее всего, пойдёт дальше. Шляпа за это время сменилась множество раз. Я рос, старые становились тесными, дождь размягчал плетение, молодые иногда всё ещё пытались её отобрать. Каждый раз я плёл себе новую.

Постепенно поиски изменили и отношение матери к моим странностям. Раньше она следила за мной, потому что я постоянно пытался погибнуть. Теперь я, наоборот, старался не отставать, заранее замечал опасность и иногда первым предупреждал остальных. Мать всё ещё ходила следом, но уже не хватала меня каждый раз, когда я отходил к скалам. Отец несколько раз стоял рядом, пока я царапал камень, и явно не понимал, зачем детёныш портит твёрдую поверхность.

К пяти годам я стал достаточно большим, чтобы ходить отдельно от матери большую часть дня. До взрослого самца мне оставалось далеко, но рядом с человеком моё тело уже казалось огромным. Я мог поднять камень, который взрослый эргастер с трудом сдвинул бы с места, и сломать толстую ветвь, навалившись на неё обеими руками. Именно тогда мы наконец встретились.

То утро выдалось особенно жарким. Группа кормилась в редком лесу возле воды. Я сидел на низком камне и пытался поправить край очередной шляпы, когда со стороны открытого участка послышались короткие человеческие крики.

Первым на шум поднялся отец. Самки начали собирать детей. Через несколько мгновений между деревьями появились люди.

Их было много, намного больше, чем требовалось для случайной встречи. Часть держала длинные копья, несколько человек несли короткие дротики и деревянные приспособления, которые я слишком хорошо знал. Это были хорошо знакомые мне копьёмёталки. Кто-то в этих землях уже научил их тому, до чего я сам когда-то доходил в других жизнях, или знание пришло сюда через цепочку групп.

На размышления времени не осталось. Один из охотников разогнался, рука с копьёмёталкой ушла назад, и дротик пересёк расстояние быстрее, чем мать успела оттолкнуть молодого детёныша. Наконечник вошёл ей сбоку в шею.

Она схватилась за древко и дёрнула. Кровь из раны пошла сразу и обильно. Мать попыталась вдохнуть, вместо обычного звука получилось влажное хрипение. Я оказался рядом раньше, чем понял, что делаю. Она стояла на коленях, одной рукой удерживая меня за плечо, хотя теперь уже я мог поддерживать её. Следующий вдох не получился. Кровь пошла изо рта, пальцы разжались, и тяжёлое тело опустилось на землю. Отец издал такой громкий крик, что ближайшие люди отступили. Потом он бросился к ним.

Но охотники не стали сразу разбегаться. Один отходил, продолжая кричать и размахивать копьём, другой подбегал сбоку, третий метал дротик. Отец менял направление почти после каждого нового раздражителя.