Кровь Тала - Софья Шиманская

– Об этом ты мне тоже решил не сообщать?

– Сообщаю сейчас, – Орхо коротко взглянул на Луция. – Это что-то меняет?

Луций улыбнулся. Что-то едкое и живое зашкварчало под ребрами, будто туда плеснули масла и поднесли спичку.

– Почти ничего, – он аккуратно сложил осколки чаши на край низкого стола. – Кроме того, что все это время я пытался предсказать поведение командования Йорда. Кроме того, что логику Марка Центо я знаю вдоль и поперек. И да, оставь свое высокомерие для нукеров и не смей недооценивать Марка. Несмотря на плебейское происхождение, он стал самым молодым трибуном за последние десять лет. Он станет проблемой.

– Никогда бы не подумал, что это ничтожество чего-то стоит. Ладно.

– Теперь это все, – Луций указал на бумаги в руках Орхо, – надо переделывать. Дай комментарии к тому, что есть, а я займусь корректировками позже.

– Слушаюсь, хозяин. Что-нибудь еще?

Луций провел пальцами по голове. Волоски проскользнули по свежему порезу, и боль обожгла, как солью. Жжение отрезвило и прояснило мысли.

Не время для эмоций.

Луций резко развернулся, подхватил со скамьи перевязь.

– Не хватает информации. Я должен увидеть восточный склон, – сказал он и шагнул к выходу. – Доброй ночи.

Земля дрогнула. Из пола с треском взметнулся косой пласт глины, преградив путь. Луций остановился. Кулаки сжались автоматически. Он даже не обернулся – почувствовал, как Орхо приблизился сзади.

– В твоем плотном графике найдется время поговорить со мной? – негромко спросил он.

– Нет.

– Ты не сможешь избегать меня вечно.

Луций резко развернулся, перехватил его ладонь и заломил запястье.

– У тебя была уйма времени, чтобы поговорить со мной, но ты так старательно избегал этого, что я решил тебе помочь, – процедил он и отбросил его руку. На запястье остались темные следы. – Не благодари.

– Эдера…

– Не называй меня так! – рявкнул Луций.

Голова закружилась. Тело отозвалось грохочущим пульсом. В пальцах, в глазах, в каждом дюйме кожи – словно весь он стал одним заходящимся в барабанной дроби сердцем. Лицо Орхо перед ним дрогнуло, но не расплылось: наоборот, стало слишком четким. Настолько, что Луций хорошо видел дергающуюся на виске жилку и то, как он мерно дышит, приоткрыв рот. Стискивает зубы. Вскидывает голову. Обжигает Луция тяжелым взглядом – тем, от которого у человека затряслись бы поджилки.

– Я буду называть тебя так, как сочту нужным.

– Значит, ты больше никак меня не назовешь, – прорычал Луций, – не забывайся, хан. Я тебе не челядь и не сокол. Я равен тебе. Со мной ты будешь говорить так, как я позволю, и тогда, когда я позволю.

Пламя вспыхнуло между ними – почти прозрачное и одновременно ослепительно яркое – и тут же осело, наткнувшись на леденящую стену Пятого. Воздух надломился с жалобным свистом. Орхо побелел. Растерянность в зеленых глазах потушила жестокость, мелькнувший страх сбил ярость.

Он шагнул ближе.

– Сядь, – произнес он. И, прежде чем Луций успел что-то ответить, добавил: – Пожалуйста.

Луций не двинулся с места. Орхо медленно, тяжело дышал, будто хотел загнать воздух в грудь силой. Только сейчас Луций заметил: на Орхо не было даже кафтана. Голый торс, волосы спутаны, в прядях белел пепел. Светлые шрамы на потускневшей от пыли коже слабо бликовали в свете вспыхивающих рядом искр. Вокруг него зыбким маревом дрожал жар. Тень звенела от напряжения.

Луций сжал пальцы, грубо оплетая Орхо прохладой.

– Хочешь говорить – говори, – произнес он сквозь зубы.

– Я убил своего отца.

– Что?

Орхо шагнул к столу и сел возле него, скрестив ноги.

– Я сам убил своего отца, – повторил он, – Луций Эдера заставил меня это сделать.

24. Луций Эдера

– Я говорил тебе, что не помню Старый Тал, но я соврал. Я помню его отлично. Я вообще помню детство отчетливо, до мелочей. Может, это потому, что потом, под ковылем, помнить было особо нечего – вот раннее детство и не забылось.

Наша ставка лежала в глубокой морской бухте, которую с трех сторон обступал густой еловый лес. Красивое место. Если забраться на гору неподалеку и посмотреть на город с высоты, то он покажется тайной сокровищницей древних великанов. Старый Тал блестел полированным гранитом и драгоценными камнями, которыми разве что отхожие места не украшали. Ставка кагана, в конце концов.

Как ты знаешь, Тал располагался на севере, но там было тепло. Город грело течение, и мерзли мы редко. Земля тоже была теплой – из-за термальных источников. Идеальное место, чтобы провести детство. Растешь, как сорная трава, носишься по мшистым камням, сломаешь ногу – твоя беда, и ничья больше. Я был сам по себе: дрался, хулиганил по мелочи, ходил хвостом за Тенхо и играл с ним.

Луций поднял взгляд на Орхо.

– Я думал, ты ненавидишь брата.

– Я был ребенком, – он дернул плечом. – Тенхо был моим кумиром. Единственным, у кого находилось на меня время. Двор Кагана был закрытым. Там жила только наша семья и семьи соколов отца. И слуги, разумеется. Но челяди было запрещено даже обращаться к высоким нойонам. Словом, скука. А выйти за пределы двора я мог только с братом. Вот и лип к нему.

Он, конечно, отбивался изо всех сил, грозился обрить меня наголо, если не отстану, – но так и не обрил. Водил на охоту, таскал на плечах, швырял в воду с утеса. Хороший он был. Из тех подростков, что растут рывками: сам кряжистый, а руки длинные, телепались, как у богомола. Красотой его природа не наградила, но правителю она и не нужна. Правитель должен быть суров. Никто, кроме меня, забавным Тенхо не считал.

Но я отвлекся. Посольство… да. Когда отец сказал, что у нас остановится южное посольство, меня трясло от нетерпения. Воображение рисовало торжественную процессию, верхом на всех сказочных зверях, каких я только знал. Послов я представлял с крыльями, конечно, а может, и вовсе со звериными головами. Все оказалось иначе. Люди как люди. Лица другие, различать их было сложно. Но твои родители, конечно, выделялись. Особенно твоя мать.

Луций, все это время сверливший взглядом пол, вскинул голову.

– Моя мать была в посольстве?

Орхо кивнул.

– Госпожа Тибия как раз была на сносях. Впрочем, это ее не особо ограничивало. Удивительная женщина. Тонкая, с длинными, почти белыми волосами – она была похожа на обнаженную саблю. От ее взгляда даже мой отец съеживался и будто становился ниже. Клянусь, пока я не встретил тебя, я не знал другого человека, настолько органичного в своей надменности.