Дети Разрушения - Адриан Чайковски

ниже под пристальным вниманием. Его манера говорить — это странная смесь вежливого мужского стиля и сдержанной речи, характерной для Керн. Фабиан размышляет, что он может задать этому автомату тот же вопрос, что и сущности Ланте: притворяется ли он или действительно верит? Артифабиан был экспериментом Керн, способом для биоорганической сущности глубже проникнуть в жизнь своих живых собратьев. Перевод был лишь одним из способов, и повреждения, полученные в результате крушения, привели к активации этой странной вторичной личности, возможно, что-то, что Керн готовила для дальнейшего использования.

Но если это мужчина, то он может вполне успешно общаться с Фабианом, а другим для общения друг с другом требуется его посредничество. Таким образом, без какого-либо формального согласия от Виолы, Фабиан участвует в обсуждении.

— Загрузка? — эхом повторяет он.

Виола раздражённо дёргается, но соглашается с этим. У Зейн сложилось впечатление, что в более поздних разделах паразит… реконструировал нервную систему носителя, или, возможно, имитирует её. Мёртвый человек был воссоздан из памяти, и, пока длилась эта симуляция, он верил, что он — это Ланте, или, по крайней мере, так считает Зейн. Это означает, что способность организма-паразита к хранению информации превосходит всё, что мы можем создать искусственно.

— Каждой клетки, — рассеянно поправляет Фабиан.

Виола смотрит. Артифабиан переводит, и Зейн тоже смотрит.

— Конечно, — добавляет он, защищаясь. — Согласно собственным записям Ланте, это что-то вроде бактериальной культуры. Отдельные клетки дублируются и размножаются, а затем отмирают, но информация, которую они содержат, также дублируется. Одна клетка может создать огромную колонию, если ей позволить размножаться бесконтрольно, и передать всем своим потомкам всю информацию, которую она содержит. Нет никаких признаков иерархии или распределения информации — это потребовало бы уровня организации, которого, как мне кажется, этот организм не способен достичь. Следовательно, если эта штука может воспроизвести Ланте, то это потому, что она заключена в каждой части этого организма, которая контактировала с ней.

Зейн качает головой, её губы шевелятся, и Артифабиан печатает: — Невозможно.

На этот раз Виола находится с Фабианом. Она называет это открытием тысячелетия, словно научное сообщество мира Керн бросится на помощь, чтобы отметить это достижение, а не просто констатировать их смерть на чужой планете.

Фабиану снова необходимо вернуть её в чувство .— И оно всё ещё существует, и оно всё ещё помнит. Оно пытается быть Ланте — даже без носителя. Оно больше не обитает в оригинальных органических телах-носителях, и у него не осталось человеческих тел, но оно помнит, чем было. Оно создавало здесь человеческие вещи — этот город, возможно, был местом, где Ланте жила на Земле. У него было тысячи лет. Оно помнит, что было Ланте, но, я думаю, оно не понимает, что это значит. Я думаю, что в нём недостаточно информации о Ланте.

Зейн снова говорит, перебивая его из-за задержки перевода. Артифабиан заканчивает издавать звуки, которые кодируют смысл Фабиана, прежде чем сделать шаги и жесты, которые интерпретируют её.

— И теперь оно будет хранить Мешнера.

Фабиан замирает, снова на грани транса, всего на мгновение. Конечно, она не хотела причинить ему боль, но он каким-то образом дошёл до этого, не сделав этот логический шаг. Потому что то же самое существо забрало его научного партнёра, который, вероятно, сейчас превращён в набор данных, разбросанный среди обломков Ланте.

12.

На мгновение Мешнер думает, что снова находится на орбитальной станции, и, учитывая кошмарную атмосферу повсюду, он действительно не хочет переживать ту встречу, которая положила начало этой катастрофе. Но когда он пытается вспомнить, что именно произошло, всё начинает распадаться, замедляться, и он чувствует, как этот безликий преследователь настигает его, а память становится якорем, останавливающим его.

И, кроме того, это совсем другое место. Похоже, как будто их объединяет общая эстетика, но это не те же самые комнаты, не та же планировка, и всё это… незакончено. Он видит нечто вроде живой схемы, концепт-арта, виртуального плана архитектора. Изогнутые комнаты, предназначенные для вращательной гравитации, коридоры, уходящие вдаль и вверх, переборки и секции, модульные компоненты, но всё это нарисовано так, как будто точное расположение линий и углов создаётся уже после того, как что-то было неточно восстановлено из памяти.

Иногда отсутствие памяти может быть благословением. Вероятно, он не хочет знать, где он находится. Он поворачивается к женщине, которая с ним. Это не Ланте, но лицо, которое он узнаёт. Долгое время имя не приходит в голову, оно потеряно вместе со всеми остальными воспоминаниями. Он позволяет себе немного замедлиться, сокращает расстояние между собой и монстром, который преследует его, чтобы он мог сказать: Керн.

Аврана Керн сделала всё, что могла. В ней была заложена информация о том, что она знала и через что она прошла, чтобы достичь этой точки. Только когда она обращается к этим воспоминаниям, она понимает, как мало она на самом деле помнит о тех давно минувших днях. Она сбросила ненужный груз, как змея сбрасывает кожу, или он был стёрт в процессе бесчисленных трансформаций: от женщины к киборгу, к искусственному интеллекту, к гибридной кибернетической системе, сведённой к этому фрагменту, который должен был быть имплантирован в «Лайтфут», а затем снова разрушен во время нападения и крушения. Но у неё есть только это, и эти воспоминания больше соответствуют тому, как она чувствует, что должна была выглядеть терраформирующая станция Брин 2, чем то, как она выглядела на самом деле.

— Не пытайся слишком много вспомнить, — говорит она Мешнеру. — Просто слушай меня. И тогда он действительно слушает её, отчаянно ждёт ответов, но у неё нет ничего, чтобы ему сказать. Тишина повисла между ними, пока он не нарушил её, заявив:

— На меня напали.

Её виртуальная личность может только кивнуть, в то время как механизмы внутри неё работают, пытаясь найти способ взаимодействовать с ним, теперь, когда она изолировала его от всего остального.

Она видит, как он всё больше думает, и это проблема, потому что мысли Мешнера — это сеть корней, ведущая в тёмное и испорченное место. В то же время, без его мыслей, какой смысл пытаться его спасти? Мысли делают человека. Она изо всех сил пытается создать барьеры, которые ограничивают его когнитивные ресурсы, чувствуя присутствие чего-то другого, ощупывающего границы, как волк у входа в пещеру её палеолитических предков.

— Это…