Испытание империи - Ричард Суон

Вонвальт отмахнулся, у него не было ни времени, ни настроения для шуток.

– Я знаю. Но тут многое поставлено на карту. Я не просто хочу отсечь ему голову. Иначе я бы сделал это еще в храме. И знаете, почему я этого не сделал?

– Потому что так сказала Хелена, – сухо сказала фон Остерлен, глядя на меня.

Вонвальт стиснул зубы.

– Хелена поняла то, что я и сам должен был понимать. Человек вроде Клавера не мог подняться так стремительно и высоко без поддержки множества людей, открытой или молчаливой. И хоть в наших глазах этот человек воплощает зло, придет время, когда люди будут оплакивать его как неманского мученика, – он покачал головой. – Нет. Хелена права: если я казню его, он уйдет, сохранив остатки достоинства. Чего хочу я? Чтобы люди запомнили его таким, какой он есть. Трусом. Деспотом. Молва разойдется, и что же его сторонники, которые смогли сбежать от правосудия и замышляют новые козни? Их дело загниет на корню. Я хочу вытащить Клавера на ослепляющий свет, вместе с его безумными идеями, чтобы он брыкался и вопил, – и выложить, как труп на столе цирюльника. Я хочу вскрыть его безумие на глазах у всего города. И когда все увидят, во имя чего все это совершалось, все эти разрушения, смерть и ужас, ради безумных убеждений какого-то жаждущего власти священника?

Его станут презирать.

* * *

Разумеется, никто не стал представлять Клавера на судебном процессе. И это вопреки обычаю, согласно которому этим должен был заняться первый законник, получивший дело. На моей памяти такое случалось лишь однажды, в маленьком городке, где никто не взялся защищать растлителя детей. В таких случаях обвиняемым приходилось защищаться самостоятельно. Как правило, получалось у них скверно.

Мы покинули покои Вонвальта и с трудом прошли сквозь плотную толпу. Вонвальту и раньше приходилось участвовать в процессах, собирающих толпы народу, но это было нечто совершенно иное. Прежде такое столпотворение бывало только в день игр. Люди жаждали крови. Стражники сэра Герольда, прибывшие едва ли не в полном составе, образовали для нас живой коридор.

Люди что-то кричали Вонвальту, тянули к нему руки, пытались коснуться, как другие пытались бы коснуться святого. Многие плакали от переполняющего их чувства благодарности. Люди называли его «избавителем», «спасителем Совы» и падали ниц. Его призывали остаться, принять на себя правление и провозгласить себя Императором.

Впрочем, встречались и недовольные. На каждые девять человек, восхваляющих Вонвальта, приходилось по одному, кричащему «тиран». Вонвальт, ветеран судебных процессов, не реагировал на эти выкрики.

Естественно, под судебный процесс он выбрал главный зал. Это был далеко не первый зал суда, в котором мне довелось побывать, но определенно самый внушительный. Он походил скорее на парадный зал, чем казенное учреждение – обилие резных деревянных панелей и светильников, расписные своды, увешанные картинами стены, бюсты и множество изображений Аутуна.

Внутренним устройством зал суда ничем не отличался от любого другого в Империи. У южной стены располагалась скамья блюстителя – кожаное кресло на возвышении, у подножия внушительной статуи в виде волка, стоящего на задних лапах. По правую руку помещалась ложа присяжных, примерно на двадцать мест, а напротив возвышения – скамьи обвинения и защиты. Слева сквозь огромные витражные окна врывались потоки заливающего все вокруг света.

Больше всего меня удивило, что Вонвальт не взял с собой ничего, кроме тома Неманских догматов. Я видела, как он заложил полосками бумаги нужные страницы. Обычно Вонвальт брал ворох бумаг, несколько сборников прецедентов и нередко просил меня собрать в ближайшем судебном архиве записи по всем схожим делам. Теперь же при нем был только этот священный текст, и ничего больше. Я не знала, что он собирался сказать. Единственное, о чем он попросил меня, – это принести Копье Вангрида, хоть я с ним и так не расставалась.

Людей на скамьях для публики теснилось вдвое больше положенного. Были среди них и простые горожане, но большей частью – лорды и леди. Уж такие порядки царили в Сове. Кроме того, были и рыцари, участвовавшие в битве. Эти намеренно явились в своих геральдических цветах, и всюду в глаза бросались красные с желтым и синим сюрко городской стражи и пурпур имперской гвардии.

Блюстителем над судебным процессом выступала женщина из Зобривских Садов. Отведенная роль явно была ей по душе – в конце концов, что еще могло бы столь стремительно возвысить репутацию, как не это разбирательство? Добросовестно, словно позабыв на время об историческом значении происходящего, она провела все предваряющие процедуры, и присяжные, двадцать человек из числа достойных горожан, были приведены к присяге.

А затем ввели Клавера.

Вонвальт ни разу не посетил Клавера, пока тот находился в тюрьме. Но я знала, Вонвальт приложил все усилия, чтобы с этим человеком обращались как с обычным преступником. Его единственное – и непреложное – предписание сводилось к тому, чтобы Клавер никоим образом не пострадал. Его не следовало бить или морить голодом – и уж само собой, нельзя было допустить его самоубийства. Не должно было возникнуть никаких сомнений в том, что Клавер способен предстать перед судом.

Занятно, когда я впервые увидела Клавера, он, как и многие неманские священники, изо всех старался показать смирение и бедность. Носил поношенные одежды, часто ходил босиком и редко мылся. Затем я видела его в Долине Гейл, под Кераком и, наконец, в Сове, и выглядел он как воплощенное божество. И как бы я ни ненавидела его, сколь бы ни был велик соблазн изобразить его презренным и убогим, в действительности его облик производил неизгладимое впечатление. Облаченный в великолепные доспехи, более упитанный и мускулистый за счет запасов из замковых кладовых и, как правило, во главе армии. За те месяцы первоначальное впечатление об этом пронырливом, тощем человеке успело изгладиться.

И вот я снова его испытала.

Клавер был пришиблен крушением всех своих замыслов. Лишенный своих сил, как военных, так и сверхъестественных, он вдруг обрел человеческий облик – в буквальном смысле. Я едва узнала его. Он казался таким ничтожным. Он исхудал, как если бы страдал от некой изнуряющей болезни. И все равно лицо его сохраняло неизменное выражение отвращения. На губах играла презрительная усмешка. Он потерял все, убил тысячи людей, однако ничто не могло смирить его.

– Бартоломью Станислаус Клавер. Вы обвиняетесь… что ж, скажем прямо, в таком количестве преступлений, что нам не хватит времени перечислить. Но в ключевых пунктах обвинение сводится к измене, ереси, подстрекательству