Сириус. Из смерти в жизнь. Разделенный человек - Олаф Степлдон

Развернувшись лицом, она открыто улыбнулась ему, протянула руку и воскликнула: «На том жму руку». Он со смехом схватил ее ладонь, от души встряхнул и не выпускал, пока Мэгги не отобрала.

6. Юность Мэгги

С 1897 до 1921 г.

Кульминация их прогулки миновала. Помолчав, Виктор с Мэгги с удовольствием принялись болтать о пустяках. Немного погодя вышли к домику, где поили чаем. Поели в саду, на лавочке перед шатким столиком, любуясь видом. Мэгги мне рассказывала, что во время трапезы и дальнейшей прогулки ей все сильнее казалось, что они знакомы много лет. Раз за разом они предугадывали мысли друг друга и заранее знали, чего ждать. Однако осознанно они очень мало знали друг о друге и мыслили по-разному: у Виктора за спиной в прошлом были частная школа и Оксфорд, а у простой девчонки Мэгги сложились простые вкусы и деревенский опыт жизни. Впрочем, пока они не касались будущего, а легко и весело болтали. Несмотря на разницу в выговоре и социальном классе, оба наслаждались, с легкостью проникая во взгляды другого.

Вскоре Мэгги стала рассказывать Виктору про свою жизнь. Детство она провела на Шетландских островах. Родилась в крошечной избушке на берегу большого фьорда. Отец ее был типичный шетландец, кое-как добывавший пропитание рыбной ловлей – на леску и сетью с лодки, – ухаживавший за маленьким стадом крепких, но мягкорунных овец и возделывавший скудную, продутую штормами землю арендованной фермы, приносившей такой же карликовый, как местные овцы и пони, урожай ржи и ячменя. Мэгги многословно, с нескрываемой ностальгией повествовала, как рыбачила с отцом; как держала леску, чувствуя легкую дрожь, когда рыба пробовала наживку; как на ощупь отличала путассу от пикши и прочих; как много было в те времена трески в прибрежных водах, доступных маленьким лодкам, – а теперь пароходам-траулерам приходится уходить за ней далеко в Арктику; как сельдевой лов, знаменитый в те годы, отступал на юг, оставляя в каждой деревне поломанные коптильни и гниющие остатки рыболовного флота; как отец ее, бывало, взяв ружье, стрелял с утеса тюленей; как мертвые или смертельно раненные животные, измученные соленой водой, оставались на камнях при следующем отливе, и как их неторопливо подбирали фермеры-арендаторы; как огорчало ее это жестокое дело, но со временем она закалилась, поняв, как необходимы людям мясо, жир и шкуры; как в ее двенадцать лет один из старших братьев погиб, выйдя, вопреки наставлениям отца, в шторм из-за мыса на легкой лодке; как сама она несколько недель спустя нашла на камнях его полуразложившееся тело, избитое, разбухшее и почерневшее, и все же узнала в нем брата; и как это испытание почему-то «открыло ей глаза на зло мира», так что ее еще много лет преследовали «кошмары наяву», и в них она замирала от страшного воспоминания о том, во что превратился ее брат; как ее самый старший брат поступил матросом на лайнер и изредка возвращался с Дальнего Востока с удивительными подарками и удивительными рассказами; как его визиты наполняли ее яростным желанием повидать большой мир, хотя она была всего лишь девочкой; как гаги выводили в бурное море у скал флотилии крошечных птенцов; как щеголеватые арктические и бурые большие поморники с криком пикировали на головы детей, подобравшихся слишком близко к их гнездам; как остроклювые бакланы с кремовой головкой и чернильными кончиками крыльев камнем падали в море за рыбой; как эти большие птицы поднимались с глубины с бьющейся добычей в клюве, как трудно глотали, как раздувались их шеи, когда рыба проходила в глотку; как в устье фьорда однажды занесло мертвого кита, и как он вонял; как кто-то из мальчиков на спине принес домой китовый позвонок: выбеленную морем, большую, как жернов, треугольную кость с отверстием для толстого жгута спинного мозга; как они с другими школьниками играли у каменного «броха» – пиктской крепости, выстроенной на утесе над морем; как ее мать сажала капусту в каменном кругу, похожем на миниатюрный брох, чтобы стены защищали огород от беспощадных ветров; как в летнюю полночь трава все равно зеленая, а море синее, а зимой полдни – как вечера между двумя непроглядно черными ночами, освещенными разве что бледным или розоватым северным сиянием; как они иногда всей семьей заходили на лодке, под парусом или на веслах, в дальний конец фьорда, чтобы нарезать торфа в болотистых низинах, и как раскладывали его сушиться (похоже на сырой слоеный пирог, рассказывала она); и как много позже возвращались, чтобы загрузить высохший торф на лодку и отвезти домой; как в хорошую погоду на далеком горизонте виден был маленький гористый островок, где несколько семей впроголодь кормились от моря и скудных пастбищ, и порой (по слухам) шторма сносили их дома с утесов в море; как отец вывозил ее на купание или стрижку овец, когда компания мужчин, мальчиков и собак с соседних ферм выезжали на лодках на какой-нибудь отдаленный мыс и проводили день под оркестр блеянья и лая, под крики людей и чаек и, конечно, под шум ветра; и про «национальный спорт» шетландцев (она иногда говорила: «шелти») – гонки парусных лодок, выстроенных на норманнский манер, из одной маленькой гавани до другой; как семьи похвалялись друг перед другом старыми, изящными лодками-победительницами и мореходным искусством отцов семьи; как она после школы уходила на холм у соседнего фьорда, какая бы ни была погода, под защитой черного дождевика; как по воскресеньям вся семья: отец, мать, две тетушки, трое мальчиков и две девочки, ходили по знакомой тропке через холм в маленькую методистскую церковь – одетые в бережно хранимые воскресные наряды, когда ее непокорные рыжие волосы туго заплетали в косички, а ее крепкие ножки непременно затягивали в черные шерстяные чулки домашней вязки; как однажды голубоглазый проповедник – он же местный кузнец (которого маленькие девочки обожали за силу рук и светлую доброту), произнес ужасающую проповедь об адском пламени и кораблекрушении, изобразив, как пламя вздымается со дна морского, поглощая занесшийся в гордыне корабль с забывшими бога моряками, и увлекает их в бездну вечного проклятия; как после службы молодой проповедник стоя в дверях церкви, пожимал руки прихожанам, и она едва осмелилась коснуться его руки, хотя и видела, не веря своим глазам, что он снова сияет добротой; как отец однажды свозил ее в далекий город Леруик и по дороге она впервые увидела деревья: низкорослые, корявые деревца у дома в