Сириус. Из смерти в жизнь. Разделенный человек - Олаф Степлдон

закрытой от ветра лощине, но ей виделись в них все леса и джунгли мира; как Леруик представился ей тогда огромным, безумно шумным городом, хотя на самом деле это маленький рыболовецкий порт с узкими мощеными улочками и вездесущим запахом соленой селедки; как она глазела на траулеры, нарядные рыбацкие канонерки и почтовый пароходик; как ей мечталось уплыть на пароходе до самой далекой Шотландии, хотя такое путешествие было никак не по карману ее семье; как уже тогда она начала понимать, что живет на далекой окраине огромного, волнующе-опасного современного мира, рядом с которым родная ей жизнь кажется старомодной, нищей и полной суеверий; как подростком она украдкой встречалась с пареньком из Глазго, совсем молоденьким механиком, приехавшем в деревню на мопеде, чтобы наладить механический насос; как он презирал Шетланды и рассказывал ей об ослепительной городской жизни; как он однажды повез ее кататься на заднем сиденье мопеда, и в какую ярость, узнав об этом, пришел ее отец; как долгими зимними вечерами ее мать с тетушками и с девочками сидели за прялками, выпрядая белесую или темно-коричневую шерстяную нить, или вязали, или чинили одежду, сети, лески, а отец, попыхивая глиняной трубкой, налаживал какой-нибудь инструмент или латал плетеную вершу для омаров; как он порой рассказывал им о старине или читал вслух «назидательные» книги или романы сэра Вальтера Скотта, ведь в их домике, как на многих шетландских фермах, имелись две полки с зачитанной классикой и религиозной литературой; как иногда, слушая отца, она проникалась глубоким умиротворением и любовью к своему тесному, темному, переполненному жильцами домику и чувствовала мистическую связь с романтическим прошлым; но иногда ее охватывало беспокойство, высокомерная нетерпимость к взрослым родственникам, вслух презиравшим, а в душе страшившимся новых обычаев, неуклонно разъедавших старину; как они со старшей сестрой уходили иногда на крошечную ферму двоюродной бабушки Эбигайль, угощавшей их лепешкой и рюмочкой драгоценного имбирного вина, хотя сама старушка чаще изыскивала предлог, чтобы выпить глоток виски или рома; сколько было в ее комнатушке накопленной за целую жизнь мебели и сокровищ; как добродушная, но страшноватая старая ведьма (какой она выглядела со своими всклокоченными седыми волосами и густыми сросшимися бровями, с морщинистым продубленным лицом), блестя глазами, рассказывала у очага о несчастной любви и раздорах, об убийствах на море, о традициях пиктов и норманнов, о келпи и о завывании невидимых духов в порывах бури, сбивающей человека с утеса в море; как иногда бабушка, понизив голос, говорила о своих тайных искусствах – умении провидеть будущее и управлять поступками людей; например, она предсказала сильнейшую бурю века и крушение большого корабля на камнях под брохом и еще победила злого лэрда, измучившего всю округу, принудив того кинуться с высокого утеса.

Мэгги говорила Виктору, что сама она, будучи весьма здравомыслящим ребенком, мало верила этим историям, и все равно они ее завораживали.

Об одном она рассказала ему много позже. Умирая, двоюродная бабушка Эбигайль вызвала к себе любимую внучку Мэгги для очень личного разговора и предсказала, что и та будет обладать необычными силами. Сейчас, – говорила она, – Мэгги поддалась влиянию «большого неверящего мира», пренебрегающего «древней мудростью», но позже через страдание осознает, что она тоже ведьма и может применять свою силу во зло или ради добра. «Ты увидишь, Мэгги, – сказала старуха, – что сильна и в старой, и в новой мудрости, о которой я знаю только, что на столкновении этих двух премудростей стоит одна, истинная мудрость» Ее усталые старые глаза все еще горели пугающим огнем, и она, пристально поглядев на девушку, продолжала: «Тебя станут называть уродливой, но ты красива. Большинство людей будет слепо к твоей красоте, и тот из них, кто назовет тебя красавицей, солжет. Но для очень немногих, умеющих видеть, в тебе будет очень древняя, забытая краса – или, может быть новая краса, которой еще предстоит завоевать хвалу мужчин. Которая, я не знаю». Вглядываясь в заслушавшуюся девочку, она продолжала: «Постарайся справиться лучше, чем я, даром растратившая силы и жизнь». Она долго молчала под благоговейным взглядом Мэгги. Потом проговорила: «Прощай, милая Мэгги. Всегда помни мои слова. А теперь уходи!»

Мэгги, в которой боязнь и отвращение смешались с любовью и восторгом, склонилась и коснулась губами ветхого морщинистого лба. Однако бабушка Эбигайль слабо, но решительно приказала:

– В губы, дурочка, пусть даже тебя потом стошнит.

Мэгги заставила себя послушаться, пробормотала: «Милая бабушка Эбигайль!» и сбежала.

Волнующая мысль, что она тоже ведьма, глубоко проникла в юное сознание Мэгги, тем более что раз или два она видела сны, которые оказывались в чем-то пророческими.

Об этой сцене у смертного одра Мэгги Виктору не рассказала: отчасти потому, что почти бессознательно еще дорожила ею, как сокровищем, хотя давно перестала серьезно воспринимать предсказание двоюродной бабушки и отказалась от честолюбивых попыток его подтвердить. Больше того, она опасалась, что Виктор, услышав об этом, сочтет ее легковерной. Поэтому она трещала об обычных вещах, а Виктор изредка вставлял вопрос или доброжелательное замечание.

Солнце уже спустилось за лес, и вечерняя прохлада заставила их сесть поближе друг к другу, словно нагулявшихся брата с сестрой.

Теперь Мэгги рассказывала, что после школы родители нехотя решились отправить ее «в услужение» в Леруик, чтобы пополнить семейный кошелек; и как она плакала в день отъезда, но, устроившись в новой жизни, все более самостоятельно знакомилась с чудесами этой крошечной столицы и все решительнее готовилась поискать удачи в каком-нибудь из блестящих городов Шотландии: как родители строго возражали против такого намерения, но Мэгги, не дождавшись их согласия, купила билет на собственные сбережения и поднялась наконец на борт почтового пароходика вместе с подружкой Кэти, возвращавшейся после отпуска домой, на службу горничной в абердинской гостинице; как они спали на палубе, укрывшись брезентом, не спасавшим от волн; как подруга устроила ее на место судомойки; как дивилась она серому граниту городских зданий, чувствуя, что вышла наконец в большой мир; как при этом часто тосковала по фьорду, по маленькой ферме, по шетландскому говору и по любимой как прежде семье; как разрывалась между любовью и презрением к прежней жизни, между очарованием и смутным отвращением к городу; как в свой черед выбилась в официантки в той же гостинице и, несмотря на уродливую внешность, имела успех, не только благодаря усердию, но и потому, что умела найти подход к каждому; как проводила свободное время большей частью в одиноких прогулках по городу или окрестностям, наблюдая жизнь; как уродство, защищая ее от нежелательного внимания, стало в то же время преградой между ней и парнями; как