Фантастика 2026-141 - Сергей Витальевич Карелин

питуний! Они очень милы в это время года! Дорогой, как тебе эта гардина? Неправда ли, у нее совершенно необычный оттенок лилового?.. Бабушка, я уже решил тригонометрию! Все три задачи! Честное слово!.. Нет, нынешние окуни уже не те, что прежде. Чешуя у них тусклая, мяса мало, а хвост… Первым же почтовым кораблем! В лучшем виде!

Еще один тяжелый удар сотряс трап до основания – и Габерон покатился вниз, тщетно пытаясь зацепиться за что-то рукой. Пальцы были слишком слабы, а координация безнадежно нарушена. Он шлепнулся к ногам голема, звякнув теми трубами, что еще держались на нем.

Голем поднял страшную когтистую лапу, и Габерон вдруг понял, что в этот раз не успеет ни отскочить, ни откатиться. Его чутье опять успело просчитать окружение, переводя на строгий язык цифр все, что он чувствовал и видел. Смертельную усталость в едва живом теле. Глухое отчаянье. Липкий, проникнутый ароматом Марева, страх. Даже мрачную иронию, которая закопошилась где-то в груди. И поверх всего этого зазвенела, как монета, брошенная на стол, какая-то неуместная, никчемная и бесполезная мысль – «Как глупо все вышло, подумать только…»

Голем заскрежетал и покачнулся. Свет его единственного глаза сделался не ослепляющим, а подслеповатым, размытым, как у островного маяка сквозь густой туман. Занесенная для удара лапа шевельнулась, но остановилась, не пройдя и половины расстояния. Дрогнула. Голем вдруг застыл, дергаясь всем корпусом. Был бы он человеком, это походило бы на судорогу, но человеком он определенно не был, даже когда говорил. Глаза заморгали еще быстрее, и слова полезли из него сплошным потоком, путаясь, давясь и переплетаясь, образуя жутчайшую какофонию, подобную оркестру, каждый инструмент которого взялся вдруг играть свою собственную партию.

- …и еще на два пенни костной муки, будьте добры… какие у вас сегодня прекрасные глаза… Брысь! Брысь от меня, шелудивый карась!.. Сколько раз я тебе говорила, будь добр не играть с моим швейным набором!.. Взять круче к ветру! Курсовой угол сорок градусов! Следить за фарватером!.. Так больше продолжаться не может. Как ты не понимаешь, что этот быт душит меня, гнетет… Извините, господин жандарм, это не я, это все угольщик… И никакого векселя тоже не дам!.. Бесстыдник, как ты можешь при своей матери… Запишите пять очков на мой счет, Пауль!.. А ведь дробь поделена с ошибкой… Я буду жаловаться коллежскому асессору!.. Пожар!.. И ничего он не зеленый, а… В три пополудни… Гранатового соку… Извиняюсь, но в силу обстоятельств… модный в том году… составляйте опись… малый назад… заводской брак… миленькие… гармония… протрактор… извольте… вам же… сундук… заря… сом…

Глаз голема стремительно тух, точно в его большой металлической голове в этот момент закатывалось, тая за горизонтом, маленькое голубое солнце. Механическое тело, в последний раз заскрежетав, опасно накренилось, растопырив лапы. Оно все еще стояло у подножья трапа, нависая над Габероном и удерживаясь лишь тонкими опорными конечностями.

Габерон несколько секунд лежал без движения, глядя на огромную механическую фигуру.

- Еще что-нибудь скажешь? – едва ворочая языком, поинтересовался он. Лежать на металлических ступенях было ужасно неудобно. Но и сил встать не оставалось.

Глаз голема на мгновенье зажегся голубым светом.

- Никотинамидадениндинуклеотидфосфат, - пробормотал он, запинаясь. Глаз вновь стал медленно тухнуть.

- Спасибо, - пробормотал Габерон.

И изо всех сил пнул его ногой.

Голем с грохотом упал на палубу. Он не шевелился, многочисленные лапы вытянулись и замерли без движения. Огромный глаз, перестав источать свет, превратился в мертвую темную сферу, не вызывающую более страха. Теперь он был похож на пустой иллюминатор, в котором больше никогда не зажжется огонь. Но Габерон не собирался разглядывать его слишком долго. У него были более неотложные дела.

Проклиная все на свете и сдавленно охая, он поднялся на ноги. И с облегчением увидел, что Алая Шельма уже сидит, держась за ушибленный отдачей кулеврины бок. К ней уже шел хромающий, как старый пират, Тренч, с головы до ног перепачканный и оставляющий за собой густой след из рыбьей чешуи.

- Селедка под майонезом! - выругалась капитанесса, но в ее голосе было больше изумления и неуверенности, чем злости, - Это ты, Тренч? Или какая-то рыбина, пытающаяся прикинуться моим бортинженером?

- Это была идея Габерона, - Тренч осторожно почесал за ухом, мгновенно усеяв палубу под собой щедрой россыпью рыбьей чешуи.

Алая Шельма подняла руку, заставив его замолчать.

- Идея Габерона? Что ж, это многое объясняет. Но на будущее будь осторожен. У всех идей Габерона есть общая черта – они редко хорошо заканчиваются. Он никогда тебе не рассказывал, как один раз ему лень было драить палубу «Воблы» и он решил полить ее вареньем, чтоб рыбы сами ее объели?

Габерон хмыкнул.

- Идея-то была хорошая, но…

- Еще три дня мы не могли отбиться от рыбьих полчищ, осаждавших «Воблу». И угадай, кто первым спрятался в каюте, когда на горизонте появились акулы?..

- Ну, мне показалось, что…

Алая Шельма не дала Тренчу договорить.

- В другой раз он чуть не сжег корабль, решив, что его драгоценная одежда высохнет быстрее, если развешать ее в машинном отделении. Если бы не случайность, мы бы все сгорели.

Габерон поджал губу.

- Не преувеличивай. К тому же, я пострадал не меньше прочих. Из-за чертовой магии мой прекрасный колет изменил цвет с кобальтового на королевскую лазурь! Это испортило мне настроение на целый месяц!

- А еще раз мы как-то чуть не протаранили кита, - мстительно добавила капитанесса, отряхивая от пыли треуголку, - Только лишь потому, что наш вахтенный самовольно покинул пост.

Габерон придирчиво отобрал самое презрительное и высокомерное из своих выражений.

- К вашему сведению, вахтенный – это лицо корабля, капитанесса, сэр. Я не мог допустить, чтоб другие экипажи лицезрели вахтенного, одетого по моде полугодичной давности!

Обнаружив среди руин мидль-дека свой лиловый сюртук, Габерон накинул его на плечи и не удержался от горестного вздоха – тот был похож на изжеванную лиловую тряпку.

Тренч сплюнул несколько чешуек на палубу и неуверенно заметил:

- Но его план в некотором роде действительно…

- Тренч, - глаза капитанесса прищурились, - Этот человек – самый недалекий, наглый, самовлюбленный, трусливый, никчемный и ленивый канонир во все воздушном океане. Подумай об этом в следующий раз, когда он предложит очередной план. Если бы не я…

- Премного благодарен, капитанесса, сэр! – ухмыльнулся