Пространство - Джеймс С. А. Кори

мог об этом подумать, все было именно так: Внизу была жесткость тепла, а вверху - жесткость холода, и между этими двумя непримиримостями была Вселенная. Сновидице снятся потоки течения и силы, и ее кровь - это кровь океана. Ее соль - это соль океана. Рукой, широкой, как континенты, и более мягкой, чем ее кожа, она ласкает обжигающий жар внизу и успокаивающую прохладу вверху. Долгие эоны, и ничто не живо, пока не станет чем-то живым. Может быть, много чего есть, но сон - это средний сон, и ей снится середина, потому что путь, по которому она плывет, начинается там, но медленно, медленно.

Сновидица дрейфует, и другие дрейфуют вместе с ней, и даже больше: маленькие луковицы прошлого вокруг нее и внутри, дрейфующие по тому же потоку, что и она, и что есть она. Двое соприкасаются и становятся одним; одно истончается в два, и два, и два, и два. Она наблюдает за томным, беспросветным заиканием в благословенном холоде, когда бабушки шепчут, что здесь зарождается вожделение. Вот щенячий азарт творчества ради радости творчества, когда не из чего творить, а только из себя самого.

Мечтательница забывает, и это медлительность. Она тянется к безвременью и невидимости, жаждая чего-то более богатого, чем вода. Наперсточные пиры поднимаются снизу и насыщают ее на десятилетия, и ей снится, что она спит, находясь в безопасности внутри вечного потока. Ее рука тянется к пятке, кончики пальцев тянутся вперед, чтобы погладить пальцы ног. Она - ребенок, созданный из пузырьков соленой воды, и один из других говорит об этом, как о клетках? Но слова находятся в другом месте, и сейчас она сладострастна, вне всякого языка.

Света нет - пока нет - но есть тепло далеко внизу, заикающееся, жужжащее и бушующее. В нем кипит странный вкус камней, который манит ее и гонит прочь, и становится ею. Выше - холод, где ничто не течет, бесконечная изгибающаяся стена вокруг вселенной. И пульсация, теперь всегдашняя пульсация потока внутри потока, которую чувствуют только некоторые вещи. Рукав в воде, нечто, созданное из ничего, по которому она извивается. Она прижимается к нему, и с вожделением импровизирует. Маленькие луковицы прошлого усложняются и тянутся одна к другой. И впервые за все время она устала.

Смотри, смотри, смотри, - шепчут бабушки. Почувствуйте, как тот, кто падает, соскальзывает слишком далеко в жар и буйство; тот бездумный гений. Это важно, говорят они, и мечтательница тоже опускает себя вниз, и другие, сколько их с ней. Пузырь поднимается, полный трепета, лихорадки и болезни, а когда он остывает, это ириска на языке и миллиард насекомых, радостно стрекочущих в летней ночи. Это тысяча новых игрушек, завернутых в марлю и ленту. Это кофе и конфеты и первый неловкий поцелуй, почти-что-почти-почти-вздрагивание кожи. И она знает, что пойдет снова, что она, дитя пузырьков, снова пошлет себя, чтобы обжечься и потом лелеять свои волдыри. Она жаждет, чтобы горячность и боль сделали ее чужой.

Так было, когда мы были девочками, говорят бабушки, и мечтательнице снится, что она понимает.

Достаточно, говорит кто-то. Ладно, люди. По цифрам и по книге.

Глава 8

Эльви

Файез, сидя за своим личным столом, пролистывал записи. Всякий раз, когда он испытывал замешательство или скептицизм, между его бровями появлялась маленькая черточка. "Так это имеет для тебя хоть какой-то смысл? Потому что я в недоумении".

В записях были сканы мозга и тела Кары и сканы BFE, но для Элви важными были интервью с Карой и отчет об исследовании. На это ушло несколько часов: Эльви задавала вопросы, Кара отвечала устно или записывала свой ответ, и хотя это была наименее объективная вещь в отчете, именно она волновала ее больше всего.

"Это так. То есть, я думаю, что да", - сказала Эльви и сделала паузу. "У меня есть несколько идей".

Он закрыл окно и переключил свое внимание на нее. "Тогда, может быть, тебе лучше рассказать мне. Потому что я не знаю, на что я здесь смотрю".

Она собралась с мыслями. Экзобиология не была первой областью концентрации Эльви. Еще в тусклые и древние времена, которые на самом деле были всего лишь несколькими бурными и полными перемен десятилетиями до этого, она поступила в колледж Sejong World, потому что там была лучшая программа по медицинской генетике, которую она могла себе позволить. Если быть честной с собой, то дело даже не в том, что она так уж любила медицинскую генетику. Когда ей было пятнадцать, она увидела, как Амали уд-Даула играет медицинского генетика в фильме "Горсть дождя", и весь следующий год пыталась сделать себе такие же волосы. Но ей это так и не удалось. Странная алхимия подросткового импринтинга превратила ее неосознанную идентификацию с актером из развлекательного канала в интерес к тому, как нити ДНК превращаются в патологии.

Мысль о том, что такой крошечный недостаток, как пропущенная пара оснований, трансформируется в несколько иной изгиб белка, а затем в протекающий сердечный клапан или нефункционирующий глаз, была захватывающей и жуткой в более или менее равной степени. Она думала, что это ее страсть, и она следовала ей с преданностью женщины, которая верила, что идет по пути, который для нее уготован Вселенной.

Она взяла курс по внеземной полевой работе, потому что ее советник обратил внимание на то, что на Марсе и станциях на лунах Юпитера и Сатурна гораздо больше вакансий для новоиспеченных медицинских генетиков, чем на Земле. Эльви поняла намек.

Лекции проходили в маленькой комнате с желтым, испачканным водой ковром и настенным экраном с выгоревшими пикселями, из-за которых казалось, что на нем сидит муха. Профессор Ли уже три года как вышел на пенсию и вернулся вести занятия только потому, что они ему нравились. Может быть, его энтузиазм был заразителен, а может быть, все это было способом Вселенной поставить ее в нужное время в нужное место. Какой бы ни была причина - или отсутствие причины - профессор Ли прочитал раздел о первых исследованиях внеземной жизни в океанах Европы, и мозг Эльви загорелся, словно кто-то подсыпал эйфориков в ее хлопья для завтрака.

К ужасу своей матери и научного руководителя, она переключила свое внимание на тогда еще чисто гипотетическую область экзобиологии. С точки зрения работы, тебе лучше было бы научиться настраивать рояли.

И это было правдой вплоть до переезда Эроса. После этого все в ее программе получили работу на всю жизнь.

Сейчас