Парторг 3 - Михаил Шерр

Канцу. А я знакомлюсь со всеми остальными: идеально составленным техническим описанием, какими-то расчетами эффективности и прочими бумагами. Видно, что над документацией работали специалисты высокого класса. Каждая формулировка выверена, каждое слово на своём месте. Чертежи выполнены профессионально, с соблюдением всех стандартов. Размеры указаны точно, проекции правильные.

Через полчаса первая часть оформления закончена. В заметно похудевших папках перед каждым из нас лежит всего один документ: о передаче всех юридических прав на сделанное нами изобретение и полученный на него патент нашему родному государству, Советскому Союзу. Формулировки стандартные, без всяких недомолвок. Всё чётко, ясно, по-деловому.

Я ставлю последнюю подпись, и документ тут же у меня забирается. Всё! Дело сделано. Теперь патент принадлежит государству.

«Да, умеют у нас, оказывается, работать, когда очень надо, — приходит в мою голову мысль. — Всё сделано очень быстро и без единого лишнего слова. Как по маслу. Никаких проволочек, никакой волокиты. Никаких бесконечных согласований и хождений по кабинетам».

Прокофьев вышел из кабинета, и мы молча сидим, не зная, что нам делать. Я разглядываю кабинет, пытаясь запомнить детали. Кто знает, доведётся ли ещё раз здесь побывать. На стене висит большой портрет товарища Сталина в маршальской форме, под ним карта Советского Союза с отмеченной линией фронта. У окна стоит глобус на деревянной подставке. На полках книги в кожаных переплётах.

Через несколько минут Прокофьев возвращается, радостно и приветливо улыбаясь. Видно, что он доволен результатом. Напряжение спало с его лица. Даже походка стала легче.

— Всё, товарищи. Вы свободны и можете возвращаться на свои рабочие места. Ресторан не предлагаю, их раз-два и обчелся, да и ходить только расстраиваться. Еды толком нет, обслуживание хромает на обе ноги. Поэтому предлагаю совнаркомовскую столовую. Кормят не дурственно, и коньяк подадут, если попросить. Хотя и не ахти какой выбор, но всё же лучше, чем в обычных местах. Ваши самолеты вечером, в после двадцати ноль-ноль. Вас проводят до аэродрома, машина будет в вашем распоряжении. Вы, товарищ Хабаров, возвращаетесь вместе с товарищем Ворониным.

Он внимательно посмотрел на нас, как бы проверяя, понятно ли нам сказанное. Вероятно, придя к выводу, что повторять не надо, все всё поняли с первого раза, добавил:

— Вопрос с выплатой вам положенного денежного вознаграждения будет решен в ближайшие дни. Суммы определят специалисты, экономисты посчитают эффективность, но, думаю, вы не будете разочарованы.

Поговорить между собой у нас не получилось. Мне лично не хотелось делать это при совершенно постороннем человеке. Кто этот Прокофьев? Кому он служит и в качестве кого? Просто чиновник или сотрудник органов безопасности? По выправке похож на военного, хотя в штатском. Говорит уверенно, командным тоном. Времена еще те, скажешь неосторожное слово в ненужном месте и в ненужное время, и такие проблемы возникают. Можно и срок схлопотать за болтовню. Хотя, конечно, очень жаль. Мне, например, очень хочется поговорить с мужиками, обсудить происходящее, поделиться впечатлениями. Спросить, что они думают обо всём этом. Как понимают ситуацию.

Совнаркомовская столовая действительно оказалась хорошей. Расположились мы в каком-то отдельном небольшом зале, сейчас полупустом. Зал явно для руководящего состава, не для рядовых сотрудников. Чистые накрахмаленные скатерти белоснежного цвета, начищенные до блеска приборы, хрустальные графины с водой, всё очень прилично. На столах стоят вазочки с салфетками, солонки и перечницы. За соседними столиками сидели люди в форме и без, негромко переговаривались о каких-то служебных делах. Атмосфера деловая, но спокойная. Никто никуда не спешит, обедают обстоятельно.

Официантка сразу же принесла нарезанные лимоны, сырную нарезку и коньяк. Девушка лет двадцати пяти, аккуратная, в белом накрахмаленном фартуке и такой же белой косынке. Светлые волосы убраны под косынку, лицо приятное, улыбчивое. Двигалась быстро, но без суеты, профессионально. Прокофьев молча разлил по сто грамм и встал из-за стола. Мы последовали его примеру, поднялись.

— За Победу, товарищи!

Мы дружно встали, чокнулись и выпили. Коньяк был хороший, мягкий, согревающий. Не какая-то дешёвка, а настоящий выдержанный коньяк. Послевкусие приятное, с лёгкими нотками дуба и ванили. Горло не обжигает, идёт легко.

Сыр был просто изумительный. Я не суперзнаток, но скорее всего это был наш самый распространенный, российский. Солоноватый, с лёгкой остротой, отлично пошёл под коньяк. Нарезан тонкими аккуратными ломтиками, красиво разложен на тарелке веером. Свежий, качественный.

— Ну что, товарищи, как настроение? — поинтересовался Прокофьев, закусывая сыром. — Устали небось? День выдался напряжённый.

— Да нет, нормально, — ответил Канц. — Просто всё как-то быстро произошло. Не успели опомниться. Ещё вчера дома работали, а сегодня уже в Москве.

— Так и надо, — кивнул Прокофьев. — Когда государственные дела, промедление недопустимо. Время, товарищи, не ждёт.

Очень быстро принесли первое: настоящий наваристый борщ с кусками говядины. Густой, яркого насыщенного красного цвета, с хорошей густой сметаной. Такого я давненько не ел. Аромат стоял потрясающий..

— За товарища Сталина, — произнес я, поднимая рюмку.

Этот тост в нашей стране звучит очень часто, и никто не видит в нем ничего зазорного или демонстрации какой-то верноподданности. И почти всегда произносится искренне. Люди действительно верят в вождя, в его мудрость и справедливость. Верят, что он ведёт страну правильным путём. Верят, что победа близко.

Борщ был просто объедение, а большие куски говядины вообще какой-то космос. Мясо таяло во рту, бульон был насыщенным, с лёгкой кислинкой от свёклы и томатной пасты. Жир блестел на поверхности золотистыми кружочками. Мне даже показалось, что ничего вкуснее я никогда в жизни не ел, а Сергей Михайлович питанием никогда обижен не был. Была бы возможность, попросил бы добавки, но неудобно как-то. Всё же не дома, в официальном месте.

— Хорош борщ, правда? — заметил Маркин. — Давно такого не ел.

— Повар тут у них мастер своего дела, — пояснил Прокофьев. — Из-под Полтавы родом.

Двести грамм коньяка немного развязали языки, но разговоры были ни о чем: о природе, да о погоде.

На второе принесли то, что в двадцать первом веке называют «мясом по-французски». Сейчас его в совнаркомовской столовой называют «по-домашнему». Но приготовлено оно вероятно по классическому рецепту повара графа Орлова, из телятины и с грибами. Золотистая корочка сыра, аромат потрясающий, просто слюнки текут. Под сыром слой обжаренного лука, грибы, а в основе нежнейшая телятина. На гарнир подали отварной картофель с маслом и зеленью. Картошка рассыпчатая, сливочное масло тает на ней.

Когда подали второе блюдо, Прокофьев разлил остатки коньяка и произнес тост за нас, за наши успехи. В графине больше ничего не осталось.

— Товарищи, вы сделали очень важное дело, — сказал он, поднимая рюмку. — Ваше изобретение поможет тысячам людей вернуться к нормальной жизни. Это дорогого стоит. Государство это ценит.