Парторг 3 - Михаил Шерр

Уже при заходе на посадку, когда самолёт снизился ещё больше, я невольно обратил пристальное внимание на то, как поразительно мало людей и автомашин на широких улицах столицы, и как чётко различимы бдительные наблюдатели с тяжёлыми биноклями, неотрывно обозревающие небо, высматривающие врага. Кремль с его знаменитыми стенами и башнями мне отыскать не составило абсолютно никакого труда, его силуэт узнаваем и неповторим. Но как-то неприятно резануло по сердцу полное отсутствие на его величественных башнях таких привычных ярко горящих рубиновых звёзд. Их тщательно закрасили тёмной краской, надёжно замаскировали на всё время войны, чтобы не служить ориентиром вражеским лётчикам.

Приземлились мы благополучно на Центральный московский аэродром имени прославленного М. В. Фрунзе, который все по-простому называют просто Ходынкой по названию местности. Прокатившись с постепенным замедлением по идеально ровной, вылизанной до блеска, по крайней мере мне так показалось, широкой бетонной полосе, наш самолёт наконец остановился. Двигатели ещё некоторое время продолжали работать, их характерный рёв постепенно стихал, затухал. Не прошло и минуты, как к плотно закрытой двери уже пробежал проворный бортмеханик в комбинезоне, готовый открывать выход.

— Выходите первым, товарищ Хабаров, вас здесь уже ждут, — деловито сказал комиссар, глядя как ловко бортмеханик открывает тяжёлую дверь, впуская внутрь салона свежий весенний воздух.

Я молча встал с кресла и решительно пошёл к распахнутой двери, ведущей на московскую землю, на ходу машинально успев мельком посмотреть на свои наручные часы. Полёт от Сталинграда продлился ровно четыре часа и двенадцать минут. Москва встречала прохладным, но по-весеннему свежим майским утром, обещающим перемены.

Глава 4

Новенькая блестящая «эмка» подъехала к самому самолету. Водитель сидел за рулем, а двое одетых в одинаковые серые костюмы стояли с правой стороны машины. Когда я спустился на землю, они сделали три шага навстречу, и тот, что был впереди, представился:

— Здравствуйте. Прокофьев Анатолий Викторович, сотрудник аппарата товарища Маленкова, разрешите ваши документы, товарищ Хабаров.

— Здравствуйте, — ответил я. — Пожалуйста.

Я достал удостоверение личности, развернул его и поднял на уровень чуть ниже глаз встречающего товарища. Прокофьев внимательно посмотрел на документ, сверил фотографию с моим лицом и утвердительно кивнул.

— Партбилет, пожалуйста.

Я убрал удостоверение и молча проделал ту же процедуру с партбилетом. Прокофьев изучал документ дольше, словно проверяя каждую печать и запись.

— Спасибо, товарищ Хабаров. Садитесь, пожалуйста.

Второй встречающий молча стоял сзади. Я поймал его завистливый взгляд, брошенный на мои награды и уважительный на нашивки за ранения. Он открыл передо мною заднюю правую дверь автомобиля, и когда я сел, сам расположился на переднем пассажирском сиденье. Прокофьев в это время быстро обошел «эмку» сзади и занял место рядом со мной.

Водитель сразу тронулся. Мы выехали с территории аэродрома, миновали охрану, и через несколько минут уже были около станции метро «Динамо».

Сказать, что сейчас, в сорок третьем, абсолютно все не так, как станет через восемьдесят лет, нельзя. Ленинградский проспект все равно узнаваем, многие известные здания уже построены. Старый стадион «Динамо» в этой реальности почти новый, его реконструкция была проведена в тридцать шестом году.

У Георгия Хабарова прежнего образца нет никаких воспоминаний о Москве, он просто никогда тут не был. И сейчас я, Сергей Михайлович, попавший в прошлое, еду по столице и пытаюсь совместить две реальности в одной голове.

Когда «эмка» двинулась в сторону центра Москвы, мое сердце заколотилось сильнее, стало перехватывать дыхание. Я видел много документальных кадров о старой Москве. Перед началом любого строительства у нас было принято смотреть хронику о тех местах, где предстояло работать. Изучать историю застройки, понимать, что было раньше на этом месте.

И вот сейчас я вживую попал в кадры той хроники. Только не черно-белой и беззвучной, а живой: цветной, бурлящей и достаточно шумной. Грузовики с характерным звуком двигателей, редкие легковушки, трамваи. Люди в гимнастерках, в ватниках, женщины в платках. Плакаты на стенах домов, призывающие к труду и победе.

Вид у меня был, наверное, немного странный. Я не мог оторвать взгляд от окна, жадно впитывая каждую деталь. Прокофьев пару раз бросил на меня непонимающие взгляды, потом переглянулся со своим напарником, а затем все-таки решился спросить:

— Вы раньше бывали в Москве?

Мне так и хотелось ему крикнуть: конечно, и не только бывал, а жил, перестраивал ее и строил новые районы! Но ничего этого не произошло, и я только сдавленно ответил:

— Нет.

После паузы добавил, стараясь, чтобы голос звучал ровно:

— В сорок первом в Подмосковье воевал.

— Понятно, — кивнул Прокофьев и больше не задавал вопросов.

Площадь Белорусского вокзала, и дальше вниз, к Кремлю, улица Горького. Здесь больше незнакомого, чем известного мне. Памятника Горькому еще нет, бронзовый Пушкин стоит на своем первоначальном месте. Нет памятника Юрию Долгорукому. С трудом в желтом трехэтажном здании я узнаю будущую резиденцию московского мэра двадцать первого века. Сердце сжимается от этого двойного видения, когда знаешь, что будет, но видишь, что есть сейчас.

Мы выезжаем к гостинице «Москва», сердце у меня готово выскочить. Это не тот, по моему мнению, монстр, сооруженный в двадцать первом веке, а настоящая историческая гостиница, величественная и прекрасная. Та самая, с легендой о двух разных фасадах, потому что Сталин якобы утвердил два варианта проекта одновременно.

Машина поворачивает направо, и я понимаю, что мы едем в Кремль. У меня пересыхает во рту. Кремль! Сердце страны, место, где принимаются решения, от которых зависят судьбы миллионов.

Мы заезжаем через Боровицкие ворота. Охрана проверяет документы у Прокофьева, бросает профессиональный взгляд на меня. Шлагбаум поднимается. Вот раздается скрип тормозов, машина останавливается. Второй сопровождающий быстро выскакивает из нее и открывает передо мной дверь.

— Следуйте за мной, товарищ Хабаров, — говорит уже успевший выйти Прокофьев.

У меня от неожиданности немного дрожат колени. Еще бы! Передо мной открывают двери корпуса номер один, исторического Сенатского дворца Кремля, резиденции руководства страны. Здесь работает сам Сталин. Здесь принимаются решения о судьбе войны.

Ноги немного ватные, и я иду как в тумане, но стараюсь четко следовать указаниям впереди идущего Прокофьева. Сзади, наверное, идет второй сопровождающий, но оглядываться я не решаюсь.

Мы входим в здание. Высокие потолки, широкие коридоры, паркет под ногами. Запах воска и какой-то особенной, торжественной тишины. Навстречу идут люди в военной форме и в партийных френчах. Все сосредоточенные, озабоченные, занятые своими делами.

Мы поднимаемся на второй этаж. Прокофьев останавливается у массивной двери, стучит, ждет