Битва за битвой - Илья Городчиков

— без Лукова, без его совета, без его поддержки. Я шёл впереди, и каждый шаг давался тяжелее предыдущего, но я шёл, потому что не мог остановиться. Не мог позволить себе слабость. Не мог предать тех, кто верил в меня.

Американцы ждали нас у перевала. Они успели окопаться, развернуть пушки, и когда мы вышли на открытое место, встретили залпом. Я слышал, как падают люди за спиной, как кричат раненые, как кто-то зовёт на помощь, но не оборачивался. Только бежал вперёд, и сердце колотилось где-то в горле, и руки, сжимавшие саблю, дрожали.

Мы врезались в их строй, когда солнце поднялось над гребнем. Я увидел лица — бледные, испуганные, и понял: они не ждали нас. Они думали, что мы отступим, что мы сдадимся, что мы бросим всё и уйдём. Они не знали нас.

Бой был жестоким. Мы рубились на узком гребне, где негде было развернуться, негде спрятаться, и каждый шаг давался ценой крови. Казаки гибли, индейцы падали, ополченцы отступали, но я шёл вперёд, и за мной шли те, кто ещё мог держать оружие.

В какой-то момент я прорвался к их командиру. Он стоял за пушкой, высокий, широкоплечий, в гражданском сюртуке, и лицо его было спокойным, почти равнодушным. Увидев меня, он выхватил револьвер и выстрелил.

Пуля просвистела над ухом. Я шагнул вперёд, поднимая саблю, но он, не дожидаясь удара, развернулся и побежал. Я бросился за ним, но в этот момент рядом разорвался снаряд, и меня отбросило в сторону. Когда я поднялся, его уже не было. Только дым, только кровь, только тела убитых.

— Отходят! — заорал кто-то рядом. — Американцы отходят!

Глава 5

Колонна втянулась в городские ворота на исходе вторых суток после боя. Я шёл в голове отряда, и каждый шаг давался тяжелее предыдущего. Раненые, которых мы несли на самодельных носилках, стонали, здоровые молчали, и эта тишина, нарушаемая только хрустом гравия под ногами да редкими криками чаек над портом, давила на плечи тяжелее, чем груз усталости.

Лукова мы несли на руках. Четверо казаков, сменяясь через каждые полчаса, бережно передавали друг другу его тело, закутанное в пробитый пулями плащ. Я шёл рядом и всё ждал, что он откроет глаза, кашлянет, выругается сквозь зубы своим обычным «твою ж дивизию». Но он молчал. Лицо его было белым, как мел, губы посинели, и грудь, казалось, не двигалась вовсе.

У ворот нас встречал Рогов. Полковник, оставленный за старшего в городе, выглядел так, будто не спал все эти дни: глаза ввалились, форма измята, на щеке свежая царапина — неизвестно откуда. Увидев носилки с Луковым, он побледнел.

— Андрей Андреич?

— Ранен, — ответил я, и голос мой прозвучал глухо. — В грудь. Пуля на вылет, но крови много. Марков всё время с ним, но…

Я не договорил. Рогов опустился на колено, приподнял край плаща, и лицо его стало серым.

— Жив?

— Не знаю.

Мы внесли Лукова в лазарет, который Марков развернул в здании школы — там было больше света и чище, чем в обычных казармах. Елена, узнав, что мы возвращаемся, освободила классы, и теперь в бывшей учебной комнате стояли в ряд койки с ранеными, пахло йодом, кровью и горелой тканью. Марков, перепачканный по локоть, метался между столами, где его помощники — две женщины-лекаря и трое учеников, которых он успел обучить основам хирургии, — орудовали ножами и щипцами.

Увидев носилки с Луковым, Марков бросил всё и подбежал.

— На стол! Живо!

Казаки опустили ношу на свободный стол в углу. Марков срезал пропитанную кровью рубаху, обнажив страшную рану — входное отверстие было маленьким, почти незаметным, но выходное, под левой лопаткой, зияло, и края его почернели.

— Пульс? — спросил я, хотя и так видел — лицо Лукова было восковым.

Марков прижал пальцы к шее, замер, и время потянулось медленно, как смола. Секунды складывались в минуты, и я уже начал думать, что сейчас он поднимет голову и покачает ею, скажет то, что говорят врачи, когда надежды нет.

Но он не покачал. Вместо этого он оторвал пальцы от шеи, быстро прошёлся по груди, нащупывая рёбра, и вдруг наклонился, прижавшись ухом ко рту Лукова. Я замер, не смея дышать.

— Есть! — Марков выпрямился, и в глазах его, усталых, красных от бессонницы, зажглось что-то похожее на надежду. — Есть пульс. Слабый, нитевидный, но есть.

— Он выживет? — спросил я, и голос мой дрогнул.

Марков помолчал. Он смотрел на рану, на лицо Лукова, на руки, скрещённые на груди, и в этом молчании было всё: сомнение, страх, надежда.

— Попытаюсь, — сказал он наконец. — Но выйдете все. Мне нужна тишина и свет. И чтобы никто не мешал. Если кто-то войдёт, я его лично положу прямо здесь, а потом зашью.

Я вышел в коридор и прислонился спиной к холодной стене. Рядом стоял Рогов, молчал, теребя эфес сабли. Токеах замер у окна, глядя на восток, где над холмами ещё висел дым недавнего боя. Финн, вернувшийся с нами, сидел на полу, прислонившись к стене, и смотрел в одну точку.

Время тянулось медленно. Из лазарета доносились приглушённые голоса, звон инструментов, и раз — короткий, сдавленный крик, оборвавшийся так же внезапно, как начался. Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, и замер.

Через час дверь открылась. На пороге стоял Марков, и лицо его было белым, как простыня, руки дрожали, но в глазах горел тот особый огонь, какой бывает у людей, победивших смерть.

— Жить будет, — сказал он, и голос его был хриплым. — Пуля прошла в двух вершках от сердца, пробила лёгкое, но не задела крупные сосуды. Я… я вытащил осколки рёбер, зашил лёгкое, поставил дренаж. Если не начнётся гангрена, если лихорадка не сожжёт… он выживет.

Я шагнул к нему, хотел сказать что-то, но слова застряли в горле. Марков, заметив моё состояние, усмехнулся — слабо, через силу, но усмехнулся.

— Вы бы видели своё лицо. Будто не в боях, а на родах присутствовали.

— Спасибо, — выдохнул я.

— Не за что. Он мне жизнь спас два года назад, когда англичане в Новороссийск полезли. Теперь я свой долг вернул.

Я заглянул в лазарет. Луков лежал на койке, бледный, с закрытыми глазами, но грудь его, перевязанная чистыми бинтами, мерно вздымалась. Живой.

— Теперь спите, — сказал Марков, закрывая дверь. —