Псалом дробовика - Харитон Байконурович Мамбурин

нормальный он мужик, в натуре, — ответил я на русском, продолжая играть с бесящейся Момо в куклу, — Но ваши тёрки сейчас не тема для разговоров. Вас хотели подставить. Если бы вышло, вместо вот неё зашло бы что-нибудь крупнокалиберное…

Меня укусили за руку, так что пришлось освобождать мелкого демона, который тут же разразился грязной площадной бранью. Стволы, между прочим, Момо не доставала, понимая, что нервные люди с красными глазами и автоматами могут её совсем неправильно понять. Что уважают по всему миру? Правильно, калибр семь и шестьдесят два миллиметра, делающий из человека труп быстро, решительно и бескомпромиссно. Рыжая прекрасно понимала эту нехитрую истину.

Через пятнадцать минут я, она, отец Василий и еще пять человек, суммарно на трех машинах выдвинулись к тем, кто решил немного пошалить с православным храмом и одним из самых одиозных торговцев оружием в Апсародае.

— Баркеры? Чернокожие? — удивился сидящий рядом со мной поп, придерживающий одной рукой ручной пулемет Калашникова, — Мы этим голозадым ничего не сделали, просто отказались платить за проезд наших грузов. Там платить не за что, это просто макаки с пушками.

— Они довольно долго в Старом городе, бородатый! — похожая на ребенка Момо, для которой переднее сиденье было велико, сунулась назад, объясняя, — Вы пришли, не проявили уважение, пользуетесь их территорией! Считайте, опустили их на дно! Вот они и решили ответить! Хотя, может быть, это из-за того, что я как-то раз установила пару противопехотных мин у их логова…

— Что ты сделала⁈ — выпучил глаза как поп, так и сидящий около него боец.

— Они меня называли «бешеной насадкой на член»! — гневно фыркнула Момо, едва не вынудив меня подавиться хохотом, — А я — «бешеная насадка на член Ла Диспензы»!!

Это было сказано с такой непередаваемой гордостью, что я всё-таки взвыл от хохота, за что и подвергся пинкам тут же среагировавшей миниатюрной женщины. Правда, вскоре мне снова пришлось её держать в охапке, потому что злые русские служители православной церкви начали объяснять не ожидавшим их визита неграм различные прописные истины. Ну, те из них, где в помещение первой заходит товарищ граната, калибр имеет значение, а в спину убегающим стрелять — одно удовольствие.

— Вы совсем охренели?!! — орала рыжая, лягаясь ногами, — Я даже никого не убила!!

— Иди с богом, девочка… — подбросил дровишек в огонь божий пастырь, рассматривая трехэтажную дымящуюся лачугу, оставшуюся после Баркеров, со знакомым мне прищуром профессионального мародёра, — Кончились твои проблемы. Ступай к мужику своему, расскажи обо всем. Может, сотрудничество наладим…

— Хертрудничество!! Отпусти меня, Красовский! Я бородатому хоть пинка дам!

Нет, Момо хорошая девочка. Эмоциональная, яркая, забавная. Но я её лучше увезу, пока отец Василий не догадался счет Сильвио выставить. К тому же, знаю, как её успокоить. Да и городу полезно будет узнать, из-за чего это тут днем натуральные штурмовые действия идут и банды вырезаются. Сильвио Касадоре мог прояснить этот момент и знал, кому что нужно сказать.

— Так, а ну стой! — скомандовала моя нанимательница на середине пути, — Поворачивай налево, мы заедем в «Жирный кусок»!

— Зачем? — поинтересовался я.

— Мбанга, лидер Баркеров, таскает с собой кольт «Миротворец», его любимый ствол, — задумчиво пробурчала рыжая, — Я не слышала ни единого выстрела триста пятьдесят седьмого, а значит, его не ушатали. Надо доделать работу.

— Прямо в баре? — поинтересовался я, выруливая на знакомый маршрут.

— … нет, — неохотно буркнула девушка, — Если он там, ты его выманишь. Можешь… можешь даже убить сам, я не умею так, чтобы без шума…

В баре никаких высоких негров с золотыми зубами и бельмами на глазу не оказалось, так что я вернулся к машине ни с чем. Момо жарилась внутри, расплывшись по переднему сиденью. Мимоходом, докуривая, я бросил на неё оценивающий взгляд. Компактное телосложение, полное отсутствие груди и полудетский внешний вид заставляли девушку одеваться довольно провокационно, чтобы подчеркнуть её взрослость, так что коротышка щеголяла в майке без рукавов с анимешной мордашкой на груди, демонстрируя немалую часть живота, джинсы с низкой посадкой, да набедренные кобуры, сползавшие еще ниже. Да уж, будь её тыловая, хм, часть, не такой увесистой, то можно было бы назвать «мечтой педофила». Хотя и странный вкус у этого Касадоре…

— Ну что? — ожила она при моем появлении.

— Нет его.

— Тогда он у своей бабы! — просияла любовница Ла Диспензы, — Едем! Там можно будет пошуметь!

— Откуда ты про его бабу знаешь? — недоуменно поинтересовался я, садясь на водительское место.

— Мужик, ты что, в самом деле думаешь, что я врываюсь всюду с пистолетами, вопя как потерпевшая…? — недовольно спросили меня в ответ, складывая ручки на отсутствующей груди, — Мне бы давно уже полную жопу свинца напихали, а она у меня для другого! Кстати, ты когда думаешь вдуть своим бабам?!!

— У меня нету баб, только подруги, — отозвался я, трогаясь с места.

— Это охренительное заблуждение, чел! С него даже мой Сильвио ржать будет!

— Да хоть оборжитесь.

Я не раз и не два влипал в прошлой жизни. Когда ты веселый и обаятельный шельмец, пусть даже и с кровавой славой, женщины на тебя вешаются часто, а некоторые даже всерьез. И это, господа, проблема, которую нельзя решить пулей в лоб, потому что довольно странно стрелять во влюбившуюся в тебя особу. Такого я себе позволить не мог и не хотел. В случае же Пиаты, тогда… я вышел уже из игры, называемой жизнью, существовал, не зная, как и чем себя занять, как закончить спектакль Петра Васильевича Красовского. Тогда всё и получилось так, как получилось.

Но сейчас? Здесь? Рисковать такой чудесной семьей, которая начала друг к другу притираться? Нет, тут Красовский запросто, с полным моральным правом, трусит!

Хотя, а почему бы и нет? В том смысле, что сейчас рядом сидит пусть и та еще оторва, но, вроде как, подруга нашей ненормальной «семейки»…

Момо слушала меня удивительно тихо и внимательно. Я не вдавался в подробности, чего было нельзя, того нельзя, но объяснил ей, что раньше часто спал с девушками без всяких чувств, и это было нормой в тех реалиях. Здесь же всё иначе, другие правила, другие условия, другое отношение…

— Много думаешь! — отрезала свирепо рыжая, проверяя свои пистолеты, — Нет, правильно думаешь, я прямо рада, что ты не