Многоликий странник - Кирилл Шатилов

Парень прислушался к тону его хриплого голоса и кивнул:

– Грак?

– Граки! – поправил тот.

– Гра-ки.

– Вот именно. – Почему он так странно коверкает простые слова? – А ты кто?

– Вил.

– Знаю. Я не спрашиваю, как тебя зовут. Кто ты?

– Трговц. – Парень не понимающе хлопал глазами.

Чего ему опять от меня нужно? Вот заладил: как зовут да кто такой! Уже ведь спрашивали. Лучше бы про себя рассказал. На шотландца не похож. Говорит почти как ирландец, но тех вообще без кружки эля не разберешь. А тут слова все вроде знакомые, да только звучат как какая-то бессмыслица.

Их окликнули. Граки повернулся, и у Уила появилась возможность проскользнуть мимо него на улицу. Он не преминул ею воспользоваться, но вовсе не затем, чтобы обратиться в бегство. Если ему здесь и не были рады, то во всяком случае его не сажали под замок и даже кормили. А это чего-то да стоило. Кроме того, стоя в двух шагах от хижины, Уил уже мог составить вполне отчетливое представление о том, где оказался.

У него дома это называлось «маунт-энд-бейли», то есть «холм-и-двор». Несколько домов окружались высокой изгородью и поелику возможно глубоким рвом. Внутрь ограды снаружи вела только одна дорога, проходившая через мост надо рвом и укрепленные ворота. С противоположной стороны через точно такие же ворота, можно было попасть на деревянный помост, уводивший вверх, на рукотворный или естественный холм, на вершине которого располагался донжон, или главная башня, последний и основной оплот обороны для тех, кто жил в подобной крепости и подвергался осаде. Англичан искусству постройки маунт-энд-бейли научили норманны. До их прихода холм с донжоном находились внутри общей стены и при удачном штурме укрывшиеся там люди бывали почти всегда обречены. В норманнской конструкции сам холм тоже окружал отдельный ров, а деревянный помост наверху упирался в очередные ворота. В случае вторжения в первый ярус укреплений, где находились казармы для воинов, склады и конюшни, и попытке взять штурмом холм, защитники последнего легко разрушали помост, и задача нападавших значительно усложнялась.

Не будучи специалистом в фортификационных сооружениях, Уил тем не менее сразу заметил основное отличие: дома крепости такого рода были очищены от всего лишнего и возводились по преимуществу в открытом поле. Здесь же повсюду росли деревья, отчего создавалось впечатление, будто крепость построена прямо среди леса. Собственно, так оно и было. Кроме того, о существовании рва Уил мог только догадываться. Он видел забор из бревен в три человеческих роста с площадкой по всему периметру, по которой прохаживались вооруженные люди, то и дело выглядывавшие наружу через маленькие окошки.

Окликнул Граки тот самый юноша, после распоряжения которого Уила вчера ночью накормили. Он сбегал по помосту от донжона и приветливо махал рукой. Появившись в воротах, он перешел на шаг и попытался придать себе вид степенности, насколько позволяла широкая улыбка.

На нем была полотняная рубаха до колен, перехваченная на поясе кожаным ремнем, и мягкая кожаная обувь, делавшая его шаги почти бесшумными. Граки что-то сказал ему, но юноша только отмахнулся и сосредоточил все свое внимание на Уиле.

– Ходить по заставе без кольчуги опасно, – заметил Граки. – Стрелы шеважа бьют наповал.

– Надеюсь, среди нас шеважа нет. А тех, что приблизятся к стенам на расстояние выстрела ждет достойная встреча. Разве не так?

Локлан упреждающе поднял руку, как бы защищаясь от возражений Граки, и подошел к новому знакомцу, назвавшемуся накануне Вилом. Тот стоял с видом человека, привыкшего вести себя с достоинством, однако оказавшегося в чужой для него обстановке и потому внутренне напряженного.

– Привет, Вил! Долго же ты спишь, однако, – сказал Локлан, нарочно укорачивая слова, чтобы, как ему казалось, быть более понятным для собеседника. – Завтракал?

– Не, – замотал головой лысый парень. – Граки говорит, до полудня еды нету.

Бровь Локлана подозрительно поднялась. Прислушивавшийся к их странной беседе Граки пожал плечами.

– Завтрак я давно раздал моим людям, а обед еще не готов. У нас осталось не так много провизии, чтобы разбазаривать ее направо и налево.

– Я думаю, что гостям не должно быть дела до твоих забот.

– За последнее время ты – мой единственный гость, – буркнул Граки.

– И тем не менее для меня у тебя всегда что-нибудь да найдется, – подмигнул ему Локлан, делая вид, будто не замечает хмурого взгляда собеседника.

Еще бы у меня не нашлось, чем угостить сына Ракли, подумал про себя Граки, а вслух произнес:

– Да, Локлан.

– Идем ко мне, – сказал юноша, дружески обнимая Вила за плечо. Вил поежился, но не отстранился. – У меня еще остался кувшин доброго старого вина. А заодно выясним, каким ветром тебя занесло в наши земли, – добавил он тише, однако Граки показалось, что он сделал ударение на слове «наши».

Граки следил, как они поднимаются по деревянному помосту к главной башне заставы, служившей во время частых визитов Локлана ему и домом, и крепостью, и наблюдательным постом. Будь он сам по себе, а не сыном Ракли, Локлан нравился бы Граки куда больше. Храбрый до безрассудства, добрый и рассудительный, он чем-то неуловимым напоминал Граки его старшего брата, Кедика, возглавлявшего гарнизон заставы до того самого дня, когда рука предателя сняла засовы с наружных ворот, и разбуженным среди ночи защитникам пришлось сражаться с превосходящими силами шеважа прямо здесь, на своей территории. Тогда вабоны продемонстрировали чудеса мужества и выстояли, не подпустив врага к башне, где укрылись их жены и дети. Кедик храбро сражался в первых рядах и пал в неравном бою сразу с тремя шеважа. Услышав шум разгоравшейся битвы, он так поспешил, что позабыл о кольчуге, и в решительный момент это сыграло с ним злую шутку. Совсем еще молодой тогда Граки попытался помочь брату и избавить его хотя бы от одного из нападавших. Положившись на меткость своего верного лука, он выпустил подряд две стрелы с зазубренными наконечниками и оба раза промахнулся: первая лишь оцарапала рыжему дикарю небритую щеку, зато вторая впилась Кедику под лопатку, и он рухнул замертво, сопровождаемый яростными ударами двух вражеских дубинок. Расплатой за чудовищную ошибку стала вся последующая жизнь Граки. Особенно по ночам, когда он оставался один на один с собой, неуемная совесть во всех красках рисовала перед ним страшные мгновения той кровавой бойни. Граки убеждал себя, что если бы знал об отсутствии кольчуги, то стрелял бы куда осторожнее, а то и вообще не прибегнул бы к луку, хотя считал его своим лучшим оружием. Тем более горько было ему думать о гибели Кедика, что об истинной ее