Многоликий странник - Кирилл Шатилов

его в Тронную Залу, и Ракли почтит его беседой при всем дворе. Обязательно найдутся умники, которым захочется вспомнить былые подвиги Героев и отправиться за тридевять земель искать новые земли и новых врагов. Как будто им не хватает лесных дикарей!

Дайлет промолчал, ожидая, что по этому поводу скажут остальные. Сам же он был приятно удивлен проницательностью своего всегда такого немногословного зятя. Хид словно читал его собственные невеселые мысли.

– Уж не намерен ли ты им помешать? – усмехнулся Саннак, водружая шлем обратно на мокрую шапочку. – Если бы Гейвен не был так глуп, он догадался бы сам допросить этого человека, а не тащить его к Граки. Тогда еще было бы время что-нибудь предпринять. А теперь молва будет бежать впереди них, и дураком окажется тот, кто попытается ей воспрепятствовать.

Стражники согласно закивали, не замечая сердитых взглядов, которыми обменялись Хид и Дайлет. Никому не хотелось новых треволнений для своих чад и домочадцев, но еще меньше – попадать в число неугодных Локлану и его царствующему отцу. При всей своей справедливости Ракли был строг и не допускал, чтобы ему перечили или мешали. Всем был памятен случай, когда младшего брата Локлана, Ломма, заподозрили в заговоре против наследника, и Ракли, вникнув в суть предложенных на его суд доказательств, распорядился казнить сына. Мальчишке было всего четырнадцать. С тех пор мнения о правителе вабонов разделились: большинство придворных упрекали его – разумеется, про себя – в немилосердии и гордыне, тогда как люди простые приветствовали поступок своего правителя, не пожелавшего отступать от буквы закона даже ради самого близкого и любимого существа. Кое-кто, правда, называл это решение поспешным и опрометчивым, а Ракли – наивным и близоруким, поскольку они склонны были видеть в произошедшем коварный замысел Локлана, удалившего таким образом единственную возможную помеху на собственном пути к престолу.

– Так что будем делать с зайцем? – не то в шутку, не то всерьез поинтересовался, ни к кому не обращаясь, Хид. Про зайца все давно забыли, однако, если взглянуть через бойницы, его одинокая тушка отчетливо виднелась на склоне рва в нескольких шагах от опущенного моста. – Раз Граки против, чтобы мы по ним стреляли, то уж хоть этого нам нужно пристроить. Спущусь-ка я и заберу его.

Не дожидаясь разрешения Дайлета, он поднялся с низенькой скамейки, на которой все это время сидел и вышел на ранты. Хиду хотелось не только сменить тему, но и побыть одному. Весь предшествующий разговор настроил его на невеселый лад, и теперь он думал о том, чем это может закончиться.

Шелта, его жена и дочь Дайлета, была любовницей Локлана. Именно от Локлана, а вовсе не от него, как думали окружающие, она ждала ребенка, своего первенца. Даже Локлан не догадывался об этом. Собственно, у них была лишь мимолетная связь, никого ни к чему не обязывающая, настолько мимолетная, что спроси сейчас Локлана, помнит ли он кареглазую девушку с соломенными волосами, которая уступила ему на веселом празднике прихода весны, он едва ли ее бы вспомнил. В определенные дни вабоны позволяли себе полную свободу нравов, когда даже прелюбодеяние не считалось чем-то греховным, и Хид сам мог похвастаться не одной легкой победой над подругами Шелты. К тому моменту они были женаты уже несколько месяцев. Однако больше всего самолюбие Хида уязвило то, что Шелта не призналась ему в содеянном, хотя правила уклада жизни вабонов требовали от нее откровенности с мужем во всем. О произошедшем между ней и Локланом ему стало известно случайно. Если говорить начистоту, то он просто-напросто подслушал разговор Шелты и Мев, ее близкой подруги, когда девушки думали, что Хид спит, устав от любовных подвигов. К тому времени Шелта уже знала, что беременна, и пригласила Мев заменить ее на мужнином ложе. Муж Мев погиб на той самой заставе, на которой теперь служил Хид, детей они нажить не успели, так что связь между ними да еще под приглядом законной жены считалась у вабонов делом почти будничным. Девочки в семьях преобладали, и мужчинам, если они могли это себе позволить, разрешалось, помимо жены, жить еще с одной или даже несколькими женщинами, если те уже состояли в браке, но по тем или иным причинам потеряли мужей. При этом, если бы у Мев были дети от первого мужа, причем неважно какого пола, от Хида она имела право родить только мальчика. Появись на свет девочка, ее в лучшем случае отдали бы в Айтен’гард, Обитель Матерей. О том, что с ней могло произойти в худшем случае, Хид предпочитал не думать. Да и вообще о Мев он вспомнил сейчас исключительно потому, что она была единственным посторонним человеком, знавшим о его позоре. Вопросы деторождения его не слишком заботили. Кто бы ни родился у Шелты, мальчик или девочка, их не тронут. Как не тронут и второго ребенка, даже если это снова будет девочка. Но до этого еще далеко! Шелте только девятнадцать, у них все впереди! В роду Хида часто рождались мальчики. Чем он хуже своего отца! Разве тем, что тому не изменяла ни одна из его трех женщин, с которыми он жил после смерти матери Хида? Но кто об этом может судить наверняка? Еще в детстве Хид слышал от одного старого воина и на всю жизнь запомнил поговорку: «Правда – есть нераскрытая ложь». Как же сделать так, чтобы ложь Шелты осталась нераскрытой? Хотя лжи-то как раз и не было. Хид корил себя за то, что ему так и не хватило мужества вызвать Шелту на откровенный разговор. Она по-прежнему думала, будто он ничего не знает. Почему он промолчал тогда? Испугался упасть в глазах Мев? Но она и так знала правду. Или посчитал, что выяснение отношений приведет к неминуемому разрыву, и Шелта уйдет к Локлану? Чушь! Приревновал к этому мальчишке, к этому выскочке, оказавшемуся на том месте, которое он занимал исключительно в силу своего рождения. Тот ведь даже ни разу не вступал в схватку с настоящими шеважа. Нет, нужно гнать прочь все эти никчемные мысли. Вот бы еще вспомнить, как выглядела в постели эта самая Мев…

Спускаясь по ступеням лестницы, Хид почувствовал, что за ним наблюдают. Такое бывало с ним, когда во время боя он интуитивно уклонялся в сторону, а там, где только что была его голова, проносилась смертоносная стрела. На сей раз вместо стрелы он увидел стоявшего в отдалении Граки. Вот привязался, зло подумал Хид и сплюнул себе под ноги. Ведет себя так,