Великий Кузнец - 7 - Анри Олл

сероватым оттенком, особенно заметным при свете утренних кристаллов. Под глазами у неё залегли тёмные круги, похожие на синяки, и никакие улыбки не могли их скрыть. Она похудела, её движения, раньше такие лёгкие и быстрые, стали чуть более медленными, словно каждое давалось ей с усилием. На ней теперь держалось всё: готовка, уборка, стирка, помощь мне в кузнечной лавке, забота о нашем небольшом хозяйстве, о Буре, о Сил, о Аэроне, обучение Скарлетт и Атля… Она никогда не жаловалась, ни единым словом, ни единым вздохом. Она просто продолжала делать свою работу, и от этого мне становилось ещё больнее. Я чувствовал себя виноватым. Я, со своим дурацким серебряным перстнем на восприятие, который давал мне «+4» к остроте чувств, только сейчас заметил всё это. Я видел, как она украдкой трёт виски, когда думает, что никто не видит. Слышал, как она чуть тише, чем обычно, напевает свою любимую песенку, когда моет посуду. Это была не та Аня, которую я знал.

И тогда я вспомнил о своём обещании. Я же обещал ей подарок, ещё тогда, когда мы прогуливались вчетвером по вечернему Аргонису. И я знал, что это должен быть не просто красивый жест, а что-то действительно полезное, что-то, что сможет облегчить её ношу. Решение пришло ко мне в один из вечеров, когда я, закончив очередную главу по истории гончарного дела, сидел и смотрел на остывающий горн. Я вспомнил тот кулон, что когда-то защитил мою маму, ценой своей целостности. Он давал «+3» к здоровью. Я мог сделать лучше. Гораздо лучше. В ту же ночь, я не мог никак заставить себя заснуть. Дождавшись, пока все в доме уснут, я спустился в кузню. Лишь Сил заметила это. Я разжёг печь с горном, и угли в них загудели, словно приветствуя меня. Сначала я выплавил небольшой кусочек чистого золота. Работать с золотом — это особое удовольствие. Оно податливое, теплое, оно словно само льнёт к рукам мастера, желая принять нужную форму. Я раскатал его в тонкий лист, а затем, с помощью маленьких щипчиков и миниатюрного молоточка, выковал изящную оправу в форме распустившегося цветка. В центр я поместил идеально отшлифованный кабошон из малахита, глубокого зелёного цвета, с тонкими, причудливыми прожилками, напоминающими крону дерева. Вокруг него, словно маленькие звездочки, я расположил крошечные, но тщательно ограненные осколки горного хрусталя, что остались у меня после изготовления линз для очков. Каждый камешек я закрепил миниатюрными золотыми лапками-крабами, так, чтобы он не шатался и не выпал. Кошкодевочка также не спала и с любопытством наблюдала за мной своими злотыми глазками, пытаясь мне немного помогать, поднося нужные мне инструменты и унося уже ненужные.

Но это была лишь форма. Самая важная работа происходила на другом уровне. Используя свой дар и выпив очередное зелье маны, я, словно дирижер, управляющий невидимым оркестром, начал настраивать самую суть материалов. Я чувствовал, как энергия течет сквозь меня, холодная и одновременно обжигающая, как я сплетаю её с самой структурой золота и камня. Я работал над аурой кулона, вливая в него силу, преобразуя в то, что поддержит жизнь и прогонит усталость. Это была тонкая, ювелирная работа, требовавшая полной концентрации. Капли пота выступили у меня на лбу, но я не останавливался, пока не почувствовал, что предел достигнут, что кулон больше не может впитать ни капли силы, не расплавившись и не разрушившись. Я закрепил эффект, и передо мной, на куске бархата, лежал не просто кулон, а настоящий оберег, дающий целых «+6» к здоровью. В два раза больше, чем тот, старый, что спас мою маму, Анастасию Громову. Я устало улыбнулся, стер пот со лба, и, бережно завернув подарок в чистую тряпицу, отправился вместе с Сил спать оставшийся час, предвкушая утро.

Утро наступило быстро, стоило мне лишь сомкнуть ресницы. Я проснулся от запаха свежеиспеченного хлеба и травяного отвара. Аня, как всегда, уже хлопотала на кухне. Я умылся, оделся и, сжимая в кармане маленький сверток, спустился вниз. Она стояла ко мне спиной, помешивая что-то в котелке, и напевала свою песенку чуть громче обычного, но я всё равно видел эту чертовскую усталость в её позе. Я подошел к ней и тихо кашлянул. Она обернулась, и её усталые глаза на мгновение засияли.

— С добрым утром, Яр! Садись завтракать, всё уже готово.

Вместо ответа я просто протянул ей сверток.

— Это тебе, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более буднично. — Обещанный подарок.

Она удивленно посмотрела на меня, затем на сверток. Её тонкие пальцы осторожно развернули тряпицу, и когда она увидела кулон, её дыхание перехватило.

— Яр… это… это же золото? И малахит… какой красивый…

Она поднесла его к свету, и горный хрусталь заискрился, рассыпая вокруг крошечные радуги.

— Он не просто красивый, — сказал я, помогая ей застегнуть цепочку на шее. — Он поможет тебе. Ты слишком много работаешь.

Как только кулон коснулся её кожи, я увидел, как по её телу пробежала легкая, едва заметная дрожь. А затем началось волшебство, более прекрасное, чем любое заклинание. Прямо на моих глазах её кожа начала розоветь, словно на неё пролился невидимый солнечный свет. Тёмные круги под глазами стали бледнеть, как тени на рассвете, пока не исчезли совсем. Она глубоко вздохнула и выпрямилась, её плечи расправились, и в ней появилась та пружинистая энергия, которую я не видел уже много недель. Она посмотрела на меня своими огромными, теперь снова сияющими глазами, и в них стояли слезы — но это были слезы облегчения и радости. На лестничной клетке, в тени сидела Сил, довольно улыбалась и тихо мурча.

— Яр… что ты сделал? — прошептала она.

Я не успел ответить. В следующее мгновение она бросилась ко мне, крепко обняла, да так, что у меня хрустнули кости, и звонко чмокнула в щеку.

— Спасибо! — а дальше последовала буська в щечку.

Я был очень рад просто от того, что смог ей сделать приятно и помочь, а тут еще и получил сверху поцелуй в щечку и крепкие обнимашки. Хех.

Глава 5

Обновки

Прошло пару недель. Я не считал их специально, просто в какой-то момент, выглянув утром в окно, понял, что воздух изменился. Наступил октябрь. В моём родном мире, в той серой многоэтажке, где я когда-то жил, октябрь был месяцем первого инея на проводах, холодных луж, подёрнутых хрустящей корочкой льда, и порой даже лёгкого