Двадцать два несчастья. Том 14 - Данияр Саматович Сугралинов

class="p1">Он ушел на место под смех зала, качая головой, и мне даже стало его немного жалко, ведь я только что покусился на дело всей его жизни. Впрочем, переживет. Здоровье важнее.

— Ну, кто еще? — спросила Александра Ивановна, оглядывая зал. — Смелее, Сергей Николаевич не кусается, он вон где, аж в самой Москве.

И тут со своего места у стены поднялась Тайра Терентьевна. Вот уж от кого я вопроса не ждал: за все время нашего знакомства она, по-моему, ни разу ни на что не пожаловалась.

— Сергей Николаевич, я спрошу, раз такое дело, — сконфуженно сказала она. — У меня в глазах мушки летают. Черненькие такие, вроде ниточек. Я молчала, думала — начну жаловаться, скажут: старая, слепнет, на пенсию пора. А они летают и летают. Я слепну, да?

— Давно?

— Так, почитай, уже лет двадцать.

— Двадцать лет, Тайра Терентьевна? — переспросил я. — Столько лет вы с этим ходите и молчите?

— Ну а кому говорить-то было? — пожала она плечами. — Сначала боялась, что уволят, потом санаторий стоял пустой, я да стены.

— Тогда слушайте, и пусть весь зал слышит, потому что мушки эти летают у каждого третьего после сорока. Сами по себе они безобидны: внутри глаза есть прозрачный студень, он с возрастом становится неоднородным, и его ниточки отбрасывают тень. Мозг к ним привыкает и перестает замечать. Двадцать лет с мушками — это как раз такой случай, потому что, если бы там было страшное, оно бы себя давно показало.

— Так я не слепну? — уточнила она.

— От мушек — нет. Ничего страшного с вами не происходит. Страшное выглядит иначе: если мушек вдруг высыпало сразу много, целый ливень, если в глазу засверкали вспышки, будто кто-то фотографирует, или с краю поля зрения поползла темная занавеска — вот с этим терпеть нельзя. Это может быть отслоение сетчатки, и там счет на часы. А просто мушки, старые знакомые, — пусть летают.

— Ливень, вспышки, темная занавеска, — повторила Тайра Терентьевна, загибая пальцы. — Запомнила.

— И еще одно, раз уж заговорили про глаза. Все, кому за шестьдесят: показывайтесь глазному врачу раз в год-два, даже если ничего не беспокоит. А у кого сахар повышенный — каждый год обязательно. И катаракту, если кому ставили такой диагноз, «дозревать» не надо оставлять. Сейчас ее оперируют тогда, когда она мешает жить, а не когда совсем стемнеет. Операция эта отработана так, что делают ее за считаные минуты. Я гречку дольше варю. Кстати, я сам недавно маму свою возил с катарактой, так там больше переживаний было.

— А что у вас с гречкой, Сергей Николаевич? — тут же спросила Александра Ивановна.

— А ничего, — ответил я, вздохнув. — В том и беда, что ничего. Стоит на плите с девяти вечера, перебранная.

Александра Ивановна хохотнула, Диана прыснула у стены, а тетя Нина всплеснула руками так, что Валера, дремавший у нее на коленях, вскинул голову.

— Так ты не ужинал, Джимми! — закричала она. — Люди добрые, он там с утра на ногах, по ученым советам ходит, а мы его вопросами мучаем! А ну, кто там еще с вопросами, — все на следующий раз! Сереженька, ты на себя в зеркало смотрел? С лица спал, скулы одни торчат! Кто тебя там кормит вообще?

— Тетя Нина, меня там…

— Никто его там не кормит! — сообщила она залу, поднимая Валеру на руки, и тот уставился в камеру нахальными глазами. — Вон, Валера, смотри, твой хозяин. Отощал в своей Москве. Я ему шанежек с оказией передам, Генка в пятницу в Казань поедет, а оттуда…

— Тетя Нина, шанежки до Москвы не доедут, — засмеялся я, но меня уже никто не слушал, потому что зал наперебой принялся решать, как меня кормить: бабка с молчащим камнем предлагала гуся, дед Эчан — мед, а Изерге зачем-то картошку, целый мешок.

Я сидел перед ноутбуком в пустой московской квартире Алены Петровны, смотрел, как полсотни человек за семьсот километров спорят о моем питании, и молчал, потому что говорить мне что-то мешало. Видимо, голод.

— Все, все, отпускаем доктора! — Александра Ивановна поднялась и захлопала в ладоши. — Следующий клуб через неделю, список вопросов я веду, кто не спросил — записывайтесь. Сергею Николаевичу спасибо!

Зал зааплодировал, потянулся к выходу, и я минуты три смотрел, как они прощаются, машут в камеру, надевают шапки. Райка у дверей вытирала шваброй натоптанное и светилась так, что было видно даже через мой экран. Завтра, наверное, прочитает письмо.

Когда зал опустел, к ноутбуку Елисея подсел Самарцев.

— Николай Борисович, задержитесь на минуту, — попросил я. — Разговор по вашей части.

— Догадываюсь, — сказал он. — Про Богачеву?

— Про нее. Мне от нее письмо пришло сегодня. Пишет, что после второй дозы ей стало плохо не сразу, а ночью: трясло и рвало. Выпила утром, а накрыло, получается, к ночи. И главное, вот что выяснилось: на ногах ей легче, чем лежа. Ходит по комнате — терпимо, ложится — накрывает. Вам она этого не сказала, потому что побоялась, что отстраните.

Самарцев помолчал, и по его лицу я видел, что он уже прикидывает то же, что и я.

— Отсроченная реакция и зависимость от положения тела, — проговорил он наконец. — Интересно. Очень интересно. Сергей Николаевич, а ведь у той тройки алкашей я ничего такого не спрашивал. Лежали они или ходили — у меня в журнале этого нет.

— Вот именно. Поэтому с завтрашнего дня, Николай Борисович, прошу вас записывать в журнал не только дозу и симптомы, но и часы. Во сколько принял, во сколько накрыло, что делал в этот момент — лежал, ходил, сидел. И дозу Райке на ночь не давайте, пусть пьет с утра, чтобы худшее приходилось на день, когда она на ногах и под присмотром. Дробить ли дозу — решим, когда соберем больше данных. Райка сама к вам завтра придет и все расскажет, я ей велел. Вы уж ее не ругайте.

— Не буду, — проворчал Самарцев. — Ее и не поругаешь. Золото, а не сотрудник! Сегодня весь зал до блеска отдраила, между прочим. С обеда пыхтела. Все переживала, что ты увидишь по видео, что пол грязный, и расстроишься.

— Увидел, что пол чистый, — улыбнулся я. — Передайте ей, что увидел.