Фантастика 2026-63 - Татьяна Кагорлицкая

Что еще?

Я тронула лошадь вперед. Мысль не отступала, навязчиво преследуя. Почему меня так взволновали простые отпечатки лошадиных копыт?

У нас украли лошадей. Видела ли я тогда следы копыт? Я нахмурилась — я не помнила. Но даже если и видела, что в этом такого? Двух лошадей оставили или забыли, или не смогли увести. Одна лошадь отошла далеко от конюшни. Их следы должны остаться, убеждала я себя, но выходило плохо. Я словно сама не верила собственным доводам. Дело не в лошадях?

Следы на подмерзшей почве. Я поежилась и вспомнила о мантии Нэн. Но мне не было забко настолько, чтобы я сейчас пожалела о том, что Нэн ее не оставила в Школе, что…

Я дернула поводья, и лошадь моя недовольно всхрапнула и встала. Мантия. Мантия, конюшня. Следы. Какая взаимосвязь?

И как наяву я увидела и услышала то, что было возле конюшни, только вот не тогда, когда украли лошадей и я нашла несчастную Кору Лидделл, а раньше.

«Госпоже Лидделл надо поменьше жрать», — заявила нам госпожа Джонсон и пошла к Школе, а Нэн заметила, что она расстроена, и закуталась в мантию, а я — я подумала, как же ей хорошо и тепло. И смотрела, как идет госпожа Джонсон, подобрав юбки, и шлепает по лужам сапогами, грубыми, не женскими…

Потом я видела похожий след возле тела Коры Лидделл.

Лэнгли поставил ногу рядом со следом. Отпечаток грубого мужского сапога, тот, кто носил сапог, был ниже ростом, чем Лэнгли, это я так предположила, и что след оставил крестьянин, но Лэнгли был со мной не вполне согласен. Он сказал, что рост не всегда показатель… Откуда он это знал? И что имел в виду?

Возле места, где мог лежать в крови Арчи в ночь своей смерти, тоже были следы. Его собственные? Арчи к тому времени, когда погибла госпожа Лидделл, был уже мертв. Кто же эти следы оставил?

Я не осмеливалась произнести даже в мыслях. Я не хотела произносить. Только не это, я готова была признать предательство Нэн, бегство Лэнгли, эмпуса, но не причастность ко всему этому ужасу госпожи Джонсон. Той, которая была ко мне так добра.

Или?..

Ветка больно ударила меня по лицу, но я не вскрикнула. Сердцу было гораздо больнее.

«Кора Лидделл умерла по собственной неосторожности, я полагаю...»

Сунула нос не в свое дело? Вышла на улицу в неподходящий момент? Задала неуместный вопрос не тому человеку?

«Другой человек едва не погиб, и хорошо, что успели вовремя. Она не ведает, что ей грозило, кажется, только ищет, кто виноват...»

Госпожа Коул? Мы с Лэнгли успели спасти ее, и она в самом деле пыталась выяснить, кто поджег ее сундук. Я не помнила, говорила ли я госпоже Джонсон, что мы нашли ее лежащей в теплицах, но оставался Лэнгли, он мог рассказать, он был там со мной — или я была с ним, но это все значит, что госпожа Коул уже знает правду?

— Зачем! — прохныкала я. — Зачем же, зачем!

Голос сорвался на истерический писк, я напугала каких-то пташек, они метнулись с веток, истошно крича, а я проглотила болезненный ком, вставший в горле. Зачем госпожа Джонсон все это делает, для чего? В чем причина?

Я так доверяла ей! «А кому я не доверяла?» Все, кому я верила, предали, а разве бывает иначе, тот, кого сторонишься, не предает… Но я словно искала специально того, кому можно открыться.

Беги, Стефани, беги…

Госпожи Коул, наверное, уже нет в живых. А что будет потом? Госпожа Джонсон приказала протопить Школу… однажды неосторожная искра выскочит из камина и пламя охватит старые стены, посеет панику, принесет мучительную неотвратимую смерть, а я — я убежала, как велела мне госпожа Джонсон, хранительница Школы, мудрая и хладнокровная убийца…

Или опять загорится сундук или чей-нибудь шкаф. Госпожа Джонсон не могла не учуять начинающийся пожар. Кто поджег сундук госпожи Коул? Неважно. Кто угодно — по просьбе, со своим интересом, за оценку, за что-то еще...

Нет никакого эмпуса, я могу возвращаться назад. На обгоревшие камни, на пепелище, и, может быть, я застану еще хоть кого-то в живых.

Но я обещала крестьянину на дороге привести помощь, я была слишком близко от цели, ничего не меняли эти полчаса — для меня, не для него. Если Школа сгорела дотла, я никому не облегчу страдания, я не хочу ощущать бессилие, я помогу тому, кому я могу помочь.

Я снова себе лгала, отчаявшись разобраться, то, к чему я пришла в своих рассуждениях, пугало больше, чем призрак в ночи. Я спаслась потому, что госпожа Джонсон пожалела меня?

Я не увидела и не услышала голоса, просто передо мной возник суровый мужчина, не старый, очень крепкий, и схватил за поводья лошадь. И я бы перепугалась в любой другой раз, но сейчас у меня не осталось сил на еще один страх.

— Куда же! — сказал мне мужчина. — Госпожа меня слышит? Госпожа может слышать и говорить?

Я кивнула. Я задыхалась, грудь мне сдавило, это были первые предвестники слез. Нехороших слез, которые я не могла удержать.

— Там… — прошептала я. — Там… Джим… он… — Воздух кончился. — На дороге, я… он…

Я вывалилась из седла на руки этому мужчине, рыдая, захлебываясь слезами, у меня началась истерика, я перестала соображать. Перед глазами все плыло и вертелось, собственный крик резал уши, я не слышала ни чужих голосов, ни других звуков, не чувствовала прикосновений, не чувствовала ничего. Я зажмуривалась и вопила. Мир кончился, я хотела вырваться и бежать, сколько получится, а потом упасть и, если мне повезет, умереть.

Сильный удар по щеке привел меня в чувство. Все разом исчезло, кроме резкого, до боли, холода, обжегшего мне лицо, и я остановилась и открыла глаза.

— Ну вот, госпожа, — сказала мне женщина, сидящая рядом. — А ты не стой, принеси мне еще воды.

Я подняла голову. Мужчина, который встретил меня, кивнул и вышел, я перевела взгляд на женщину. Красивая, крепкая, молодая, чуть старше меня, она смотрела на меня обеспокоенно и слегка виновато.

Я была в крестьянском доме, в чисто убранной комнате, и я не помнила, как попала сюда.

— Пусть госпожа на меня не серчает, — попросила женщина. — Как Стю вас