"Фантастика 2026-196". Компиляция. Книги 1-46 - Елена Ивановна Литвиненко

Компаньон покойного получал от его смерти прямую выгоду: по условию товарищества доля выбывшего оставалась в деле, и Штальберг делался единоличным хозяином подряда на сто восемьдесят тысяч.

Морозов проверял его девять дней.

Двадцать седьмого мая, в среду, Штальберг находился не в конторе, а на складе в Гавриковом переулке, где с двумя работниками грузил и вывозил товар, — и находился там с полудня до девяти вечера, при семи свидетелях.

Кроме того — и это Морозов счёл важнее алиби — Штальберг был единственным человеком, который не поверил в погромную смерть компаньона и ходил с этим по инстанциям три недели.

Убийца так себя не ведёт.

Убийца соглашается с первой же удобной версией.

Оставались люди Бортникова.

Приказчиков у Бортникова было четверо, и всех четверых Морозов проверил за неделю.

Двое двадцать седьмого мая были на складе в Гавриковом, при свидетелях. Третий болел. Четвёртый, самый молодой, был в тот день на Мясницкой — и это первые сутки выглядело как удача.

А после выяснилось, что был он там в качестве пострадавшего: толпа разгромила и лавку его отца, торговавшего галантереей на той же улице, и парень весь день таскал из огня товар.

— И что теперь? — спросил Ярцев.

— Теперь я возвращаюсь к началу, — сказал Морозов.

— То есть?

— То есть к записке, — сказал он. — Николай Аполлонович, у меня в этом деле два обстоятельства, которые никак не объясняются погромом. Первое: Функа отвели в подвал и связали. Второе: за сутки до погрома он получил письмо с угрозой, а из конторы пропала книга подрядов.

Он положил на стол конверт.

— И вот это письмо, я полагаю, важнее убийства.

— Отчего?

— Оттого, что оно опущено в ящик двадцать пятого мая, — сказал Морозов. — А погром начался двадцать шестого.

Глава 4 (84)

Письмо Морозов разбирал четыре дня.

Он делал это у себя дома, вечерами, при лампе, потому что на Пречистенке всякая бумага, вынутая из дела, немедленно оказывалась предметом чьего-нибудь любопытства.

И делал он это при помощи микроскопа Штейна.

Старый латунный прибор восемьдесят четвёртого года, второй раз проехавший с ним через полстраны, стоял на подоконнике под полотенцем и до сих пор ни разу не пригодился по-настоящему.

Теперь пригодился.

Морозов рассматривал в него бумагу — волокна, следы обреза, вдавленности от пера — и вспоминал, как в прежней жизни то же самое делалось за четверть часа и давало заключение на восемь страниц: состав бумаги, партия, фабрика, а по нажиму пера — рост и вероятный возраст писавшего.

Здесь он мог установить немногое.

И всё-таки установил.

Он начал с того, с чего начинают всегда: с бумаги.

Бумага была писчая, третьего сорта, восьмушка листа, обрезанная ножницами. Такую продавали в любой мелочной лавке по восемь копеек за стопу.

Чернила — фиолетовые, анилиновые, канцелярские: те самые, какими в этом веке писали в присутственных местах и в конторах.

Почерк — печатные буквы, выведенные медленно и старательно.

Морозов рассматривал их через лупу два вечера и на второй вечер отметил три вещи.

Первое: писавший был грамотен. Печатные буквы у неграмотного всегда пляшут по высоте и заваливаются; здесь строка держалась ровно, буквы стояли одинаковые.

Второе: он писал не как копирует, а как рисует. Всякая буква была выведена отдельно, с отрывом пера. Так делает человек, привыкший писать быстро и нарочно себя ломающий.

И третье — то, ради чего он сидел с лупой.

В слове «нѣмцы» ять был выведен правильно.

А в слове «часъ» твёрдый знак стоял, где положено; в «вашъ» — тоже.

То есть человек, старательно ломавший почерк, ни разу не ошибся в правописании.

Он проверил себя и с четвёртой стороны: сравнил записку с теми анонимными письмами, что за апрель прошли через следственную часть.

Их было сто пятьдесят два.

Он перечёл их все за два вечера — не ради дела, а ради меры, потому что за два года выучил: чтобы понять, что в письме необычного, надо прочесть сотню обычных.

Обычные выглядели так.

Их писали от руки, своим почерком, и половину подписывали именем и адресом, потому что доносить в те дни считалось делом похвальным.

Их писали длинно: на страницу, на две, с подробностями и с объяснением, отчего автор считает нужным довести до сведения.

И почти во всех была третья часть, та самая: а начальство молчит.

Записка Функу не имела ни одного из этих признаков.

Восемь слов. Печатные буквы. Ни подписи, ни объяснения, ни жалобы на начальство.

Её писал человек, которому не нужно было ни излить душу, ни выслужиться.

— Роберт Иванович, — сказал Морозов, вызвав Штальберга. — Кто в вашей конторе писал печатными буквами?

— Никто.

— Я не о том. Кто у вас составлял ярлыки, надписи на ящиках, объявления?

Штальберг подумал.

— Кладовщик, — сказал он. — На складе ярлыки пишет кладовщик, Никифоров.

— Грамотный?

— Три класса.

Морозов записал и отложил: это была не та ниточка, но её следовало иметь.

С конвертом вышло лучше.

Штемпель стоял: «Москва, 25 мая 1915, почтовое отдѣленіе при Мясницкой части».

Морозов поехал туда и просидел в почтовом отделении полдня, разбираясь в порядке.

Порядок оказался такой: письма, опущенные в ящик, вынимались трижды в сутки и штемпелевались на месте, с указанием часа. Час на конверте был проставлен: шесть часов пополудни.

Стало быть, письмо опустили в ящик двадцать пятого мая между двумя и шестью часами.

Морозов взял план и обошёл все ящики, приписанные к этому отделению.

Их было одиннадцать.

Он обошёл их за два дня, и обход этот был из тех, о которых в отчёт не пишут: чиновник следственной части при штабе округа ходил по московским улицам и смотрел, где висят почтовые ящики.

Двое прохожих спросили у него дорогу.

Один городовой посмотрел с подозрением.

На девятом он остановился.

Девятый ящик висел на углу Мясницкой и Милютинского переулка, в трёхстах шагах от конторы Штальберга и Функа.

Морозов постоял перед ним и подумал вещь, которую после записал в тетрадь.

Человек, посылающий анонимную угрозу, обыкновенно опускает её подальше от себя. Так делают все: это первое, что приходит в голову.

А тот, кто опускает её в трёхстах шагах от того места, где сидит адресат, либо очень глуп, либо очень занят.

Или живёт рядом и другого ящика не знает.

Ящик этот Морозов взял под наблюдение —