"Фантастика 2026-196". Компиляция. Книги 1-46 - Елена Ивановна Литвиненко

Три дня подряд агент, выпрошенный у Пересветова, сидел в чайной напротив и записывал.

За три дня к ящику подошло сто девять человек.

Из них восемьдесят с лишним — жильцы окрестных домов и служащие контор с той же улицы.

Морозов посмотрел этот список и отложил: искать в нём было бесполезно, но он оставил его при деле, потому что за два года выучил — список, бесполезный сегодня, через месяц может оказаться единственным.

Через месяц он в него и вернулся.

Июнь между тем шёл, и шёл дурно.

Дела в отделении Морозов вёл по вечерам, как условились с Пересветовым, и вёл их всё хуже: в июне на его столе лежало одиннадцать производств, и по семи из них он не сделал за месяц ничего.

Бекетов, отдавая ему очередную стопку, сказал:

— Александр Петрович, вы себя надорвёте.

— Не надорвусь.

— Надорвётесь, — сказал Аполлинарий Львович. — Вы третий месяц работаете в двух местах и спите четыре часа. Я это вижу по вашим бумагам: у вас в постановлениях появились описки, а прежде их не было.

Морозов посмотрел на него.

За два года это был первый человек, заметивший в нём усталость по формальному признаку — и, что характерно, единственный, кто сказал об этом прямо.

Двадцать четвёртого июня дело сдвинулось, и сдвинулось от книги.

Всё это время Морозов не переставал думать о книге подрядов, и на третьей неделе задал себе вопрос, который следовало задать в первый день.

Зачем её взяли?

Конторская книга подрядов — не деньги и не ценность. Продать её нельзя. Уничтожить сведения о подряде она не поможет: те же сведения лежат в интендантстве, у нотариуса и в банке.

Значит, брали не для того, чтобы уничтожить.

Значит, брали, чтобы прочесть.

Он проверил себя простым способом: спросил у Штальберга, что было бы, если бы книгу просто сожгли.

— Ничего, — сказал тот. — Мы бы восстановили её за неделю по счетам и по копиям.

— То есть уничтожение вам не вредит.

— Нисколько.

— А что вредит?

Штальберг подумал.

— Если её прочтут, — сказал он медленно. — Александр Петрович, у нас там всё: у кого закупаем, почём, в какие сроки. Это, если по-честному, вся наша торговля на четырёх годах.

— Роберт Иванович. Что в этой книге про апрельский подряд?

— Подряды, — сказал Штальберг. — За четыре года. Кому, что, на какую сумму, в какие сроки.

— И казённые?

— И казённые.

— Апрельский тоже?

— Тоже.

Морозов положил перо.

— А что именно в записи об апрельском подряде?

Штальберг задумался.

— Число, номер, предмет поставки, срок и цена, — сказал он. — И приложение: расчёт себестоимости.

— Себестоимости?

— Мы всегда пишем, — сказал Штальберг. — Егор Егорович так завёл: против всякой цены — во что нам обходится. Иначе, говорил он, через год не поймёшь, отчего согласился.

Морозов очень медленно откинулся на спинку стула.

— Роберт Иванович. Вы взяли подряд на сто восемьдесят тысяч, дав на восемь процентов дешевле прочих. Во сколько он обходится вам?

Штальберг помолчал.

— В сто тридцать четыре, — сказал он.

— То есть вы имеете сорок шесть тысяч.

— Имели бы, — сказал Штальберг. — Ежели бы выполнили.

— А цена, за которую вы взяли, — она справедливая?

— Она рыночная, — сказал он и тут же прибавил торопливо: — Александр Петрович, я вам объясню. Это не обман. Резина с осени подорожала, а мы закупили её весной, до подорожания, по старой цене. Оттого и вышло дёшево.

— И об этом знали?

— Об этом знали двое: я и Егор Егорович.

— И книга подрядов.

Штальберг посмотрел на него — и Морозов увидел, как до человека дошло.

— Господи боже мой, — сказал он.

Дальше пошло быстро.

Морозов взялся за то, за что следовало взяться месяц назад: за подряд.

Он отдал себе в этом отчёт и записал в тетради так, как записывал всякую свою ошибку: «Мѣсяцъ искалъ, кто убилъ. Слѣдовало искать, кому выгодно».

Оправдание у него было, и оправдание уважительное: он вёл дело в свободное время, при двух службах, и в первый месяц просто не имел часов.

Но за два года он выучил, что оправдание, каким бы уважительным оно ни было, не возвращает потерянного месяца.

Он запросил через полковника Ярцева — и, надо отдать полковнику должное, тот подписал запрос, не спрашивая ни о чём, — сведения о торгах, состоявшихся в апреле пятнадцатого года при окружном интендантском управлении.

Ответ пришёл через неделю.

Торги на поставку резиновых изделий состоялись двенадцатого апреля. Участвовали четыре фирмы. Победил торговый дом «Штальберг и Функ».

И в приложенном списке участников третьим номером значилась фирма, о которой Морозов до сих пор не слышал:

«Товарищество на паяхъ „Русскій каучукъ“».

Он взялся за неё.

Сведения о товариществах в этом веке добывались просто и медленно: уставы утверждались, публиковались и хранились, и всякий, у кого была бумага от начальства, мог их получить за неделю.

Бумагу дал Ярцев, не спрашивая.

За три дня установил следующее.

Товарищество учреждено в октябре четырнадцатого года — то есть через два месяца после начала войны.

Учредителей трое.

Основной капитал — сто тысяч.

За полгода получило шесть казённых подрядов на общую сумму около семисот тысяч.

Название своё товарищество получило не случайно: в уставе, отпечатанном типографским способом, значилось, что оно учреждено «въ цѣляхъ развитія отечественной промышленности и освобожденія оной отъ иностраннаго вліянія».

Морозов прочёл это и посидел молча.

Октябрь четырнадцатого. Русский каучук. Освобождение от иностранного влияния.

Фирма, созданная через два месяца после начала войны специально под то, что скоро сделается главным доводом в казённых торгах.

— Николай Аполлонович, — сказал он вечером Ярцеву. — Я, кажется, понял, что за дело у меня в руках.

— Говорите.

— У меня не убийство, — сказал Морозов. — У меня подряды.

Ярцев отложил бумаги.

— Излагайте.

И Морозов изложил.

Что в Москве с осени четырнадцатого года учреждено — он проверил по спискам за два дня — не менее девятнадцати новых торговых товариществ с русскими названиями.

Что все девятнадцать берут казённые подряды.

Что главным их доводом на торгах служит не цена, а происхождение: русская фирма против фирмы с немецкой фамилией.

Что при равных ценах интендантство отдаёт русской, и это записано в циркулярах.

— Стало быть, — сказал