"Фантастика 2026-196". Компиляция. Книги 1-46 - Елена Ивановна Литвиненко

— Кто?

Он молчал ещё час.

А после назвал двоих.

Это были не приказчики и не наёмные убийцы. Это были двое рабочих с его же склада, которых он двадцать седьмого мая послал «посмотреть, что делается на Мясницкой», дал по десяти рублей и велел, если удастся, принести из конторы конкурентов конторские книги.

Они пошли.

Они нашли книгу. И они нашли в разгромленной конторе избитого хозяина, который узнал одного из них в лицо, потому что тот год назад приходил наниматься.

— Я им этого не велел, — сказал Вершинин. — Вот вам крест, не велел. Они мне после сказали, и я обмер.

— И не заявили.

— И не заявил, — сказал он.

Обоих взяли через два дня, и оба сознались.

Одному было двадцать четыре года, другому двадцать девять. Оба — рабочие со склада, оба — из деревни, оба в Москве третий год.

Рассказывали они одинаково и путано.

Пошли, потому что велели и дали по десяти рублей. Пришли на Мясницкую, когда громили уже второй час. Поднялись со двора, нашли контору по номеру, стали искать книги — и в разгромленной комнате наткнулись на хозяина, который сидел на полу у стены, избитый, но живой.

И хозяин сказал: «А, это ты, Митрий. Ты у меня в прошлом годе наниматься был».

— И что вы?

Старший заплакал.

— Я ему говорю: молчи, дядя, — сказал он. — А он говорит: я тебя запомнил.

Дальше они свели его в подвал, связали ему руки его же поясом и полчаса сидели рядом, решая.

Полчаса.

Морозов записал это и после, составляя обвинительный акт, вписал отдельной строкой, потому что за два года выучил: в таких делах важно не то, что человека убили, а то, сколько времени у него было, покуда решали.

Штальбергу Морозов сказал двадцатого июля.

Он поехал к нему сам, на квартиру, и говорил час.

Штальберг слушал молча, а под конец спросил то, что спрашивают все:

— И что ему будет?

— Двоим, которые били, — каторга, — сказал Морозов. — Вершинину — тюрьма, года три, если суд сочтёт доказанным подстрекательство к похищению.

— Три года.

— Три года.

Штальберг посидел, глядя в стол.

— Александр Петрович, — сказал он. — Я вам скажу вещь, за которую вы меня, может, осудите. Мне их не жалко. Ни того, ни этих. А знаете, чего мне жалко?

— Чего?

— Что этого нельзя объяснить, — сказал он. — Я, знаете, три недели ходил и думал: как я скажу его дочери? Что его убили в погроме — она поймёт. Что его убили за подряд — тоже поймёт. А вот что его убили за подряд посредством погрома...

Он развёл руками.

— Этого, Александр Петрович, никто не поймёт. Люди не верят в такую подлость, потому что она слишком сложная.

Дело Морозов сдал двенадцатого августа.

По убийству обвинялись двое рабочих; Вершинину предъявили подстрекательство к похищению, укрывательство и недонесение.

А отдельным производством, по настоянию Морозова и за подписью полковника Ярцева, пошло третье дело — о торгах.

В нём излагалось следующее: что с осени 1914 года при окружном интендантском управлении сложился порядок, при котором преимущество на торгах получают фирмы по признаку названия и происхождения владельцев, а не по цене и качеству; что этим порядком пользуются вновь учреждённые товарищества, не имеющие ни складов, ни оборотов, ни опыта; и что таковой порядок, помимо ущерба казне, создаёт прямую выгоду от объявления конкурента немцем — со всеми последствиями, каковые город наблюдал в мае.

Ярцев, подписывая, сказал:

— Толку не будет.

— Знаю.

— Совсем не будет, Александр Петрович. Это ведь не злоупотребление отдельного лица. Это циркуляр.

— Знаю, — сказал Морозов. — И всё-таки пусть лежит.

Полковник посмотрел на него.

— Знаете, — сказал он, — я за восемь месяцев прекратил двести сорок дел о шпионстве и не написал ни одной бумаги о том, отчего их вообще заводят. А вы за три месяца написали.

Он подписал.

— Прикомандирование ваше я продлевать не стану, — прибавил он. — Возвращайтесь к себе в сыскное.

— Отчего?

— Оттого, что вам тут вредно, — сказал Ярцев. — Вы человек, который доводит. А здесь, милостивый государь, доводить нельзя: тут всякое доведённое дело упирается в кого-нибудь, кого трогать не велено. Вас через год либо сломают, либо выгонят с волчьим билетом.

Он помолчал.

— А в уголовном сыске вы принесёте больше пользы. Там воры, а воров трогать можно.

Морозов вернулся в отделение шестнадцатого августа.

Его встретили Бекетов и Гвоздёв, и Гвоздёв сказал:

— Ну, слава богу.

— Отчего слава богу?

— Оттого, что при вас дела делаются, — сказал надзиратель. — А без вас я четыре месяца бумаги носил.

В тот же день Пересветов вызвал его и положил на стол две вещи.

Первой была выписка из приказа: чиновник для поручений Морозов А. П. возвращается к исполнению обязанностей по московскому сыскному отделению.

Второй — письмо из Петрограда, в казённом конверте, вскрытое по правилам и прочитанное начальником отделения.

— Читайте, — сказал Пересветов.

Морозов прочёл.

Департамент полиции уведомлял, что производство о проверке сведений о личности чиновника для поручений Морозова А. П. постановлением от 4 августа 1915 года прекращено за нерозыском лиц, могущих дать необходимые сведения.

Он прочёл эту строчку дважды.

— Что это значит? — спросил Пересветов.

— Это значит, — сказал Морозов, — что они писали в губернию и им не ответили.

— Отчего не ответили?

Морозов положил бумагу на стол.

— Оттого, Аркадий Ильич, что губерния эта с июля под неприятелем, — сказал он. — Там нынче нет ни архива, ни канцелярии, ни того писаря, который двадцать лет назад записывал приметы.

В комнате стало тихо.

— Стало быть, вас больше не проверят, — сказал Пересветов.

— Стало быть, не проверят.

Начальник отделения посмотрел на него.

— И вы, Александр Петрович, сейчас должны бы радоваться, — сказал он. — А у вас лицо, будто вам сообщили о смерти родственника.

Морозов не ответил.

Он думал о том, что бумага, спасшая его от дознания, означает следующее: уездный город, в котором прежний Морозов прожил сорок лет и в котором осталась его сестра, с июля занят.

И что сестра эта — единственный человек на свете, который мог его опознать, — теперь либо в беженцах, либо там.

Он вышел на Гнездниковский в