Фантастика 2026-103 - Виктор Олегович Баженов

– Добро пожаловать в Каделу, господин знаменитый ястреб, – сказал очередной охранник – такой же безликий, как десятки других до него, укутанный в чёрную лохматую шубу. – Мы поместим вас в одиночную камеру – для вашей же безопасности. В ожидании суда вам там будет удобно. Если что понадобится – у двери колотушка. Не стесняйтесь стучать подольше – парни не всегда на посту.

Этот человек говорил с ним почти дружелюбно, и Стром спросил:

– Вам известно, когда будет суд?

– Нет.

– А мой защитник…

– Вы его не пропустите.

Стром умолк. Здесь у него не было друзей – не стоило тратить силы.

Одиночная камера оказалась небольшой комнатушкой – пять на пять шагов. Узкая койка у стены, стол и стул, прикрученные к полу. Рукомойник и туалет, не отделённые от остальной комнаты ширмой – именно они, бесстыдно открытые взгляду, а не каменные стены, покрытые кое-где под высоким потолком тонкой паутинкой льда, или жёсткий, как дерево, матрас, тут же дали ему почувствовать, что он и вправду в тюрьме.

У двери висела колотушка. Он представил, как глухие, безнадёжные удары с утра до вечера разносятся по длинным тюремным коридорам, и решил: он к ней не притронется.

Забавно – всю свою жизнь, с детства, он стойко переносил боль и холод. Боль и холод были старыми друзьями, и он привык к ним… Но не к бытовому дискомфорту. Стены разом сдавили его, запах из угла показался нестерпимым, но лицо Эрика оставалось бесстрастным, пока охранник снимал оковы с его рук. Ноги оставил скованными.

– Вас будут кормить дважды в день, питьё приносить – трижды…

«Я здесь ненадолго», – хотел сказать он. Или, может: «Я не виновен».

Но эти книжные, пустые фразы были бесполезны – и уж точно до них не было никакого дела этому безликому человеку, отупевшему от монотонности распорядка тюремной жизни, от постоянной опасности – многие здесь, должно быть, годами не оставляли попыток сбежать – и от холода, холода.

От губ поднимался лёгкий пар, но на койке обнаружилась пара серых покрывал. Роскошь его положения – или они были бы положены ему в любом случае?

Он всё ещё один из Десяти – или уже нет?

Дверь за охранником закрылась, отрезая Строма от всего мира.

Когда его взяли, он успел написать записки Иде и Барту – их обещал передать тот ошеломлённый паренёк, что приходил к нему, беспокоясь о Сорте. Должно быть, тогда он и нашёл какой-то способ проследить за ним – хитро. Эрик его недооценил – сказалась дурацкая высокомерная привычка не брать в расчёт рекрутов с низким усвоением, а именно таким был для него с первых минут Унельм Гарт.

Да, Унельм Гарт – причина, по которой он здесь… Но почему-то Стром был уверен, что тот отдаст записки. В них он просил охотницу и наставника ничего не предпринимать, предоставить ему выкручиваться самому.

Он был уверен, что сможет… А вот если позволить другим начать действовать, хаоса не избежать. Ради кого другого Барт уж точно не стал бы раскрывать некоторые из их ходов раньше времени, но почти отцовские чувства, которые наставник питал к нему, могли сыграть злую шутку.

Звеня оковами, Стром подошёл к окну, коснулся решётки разгорячённым лбом, и холод обжёг его. Белое, вечное течение Стужи… Он смотрел на него и думал.

Ему не позволили взять с собой эликсиры. Что это сделает с его телом через неделю, две, три?

Он не знал наверняка.

Его подставили – да, безусловно. Но этот сон… как могло произойти что-то настолько невероятное? Разве что сама Стужа была способна на что-то подобное… И с учётом того, что совсем недавно он посягнул на её тайны, эта версия не казалась особенно безумной.

Каким будет суд над ним? Если его признают виновным – предстоит ли ему провести здесь, в Каделе, вечность? Вечность – перед окном с видом на нежные переливы Стужи, вечность, которую он будет мерить шагами от нужника до койки и обратно…

Вечность без эликсиров в любом случае не будет долгой – а станут ли их тратить на приговорённого пожизненно узника?

Или, быть может, его приговорят к смерти? Такие исходы для препараторов были редки – но ведь и преступление, которое, как они уверены, он совершил, беспрецедентно.

Приговорённых к смерти отдают Стуже.

Даже нагой, он, должно быть, продержится куда дольше, чем мог бы продержаться обыкновенный человек, который уже через мгновение обратился бы в лёд.

Но он, полный препаратов и воспоминаний об эликсирах, ещё долго живущих в теле, будет жить в Стуже долго – десять минут или даже пятнадцать… прежде чем то, что в глубине души и страшит, и манит любого ястреба, наконец свершится.

И к лучшему. Если его приговорят к Каделе, придётся покончить с этим самому.

Эрик встряхнулся. Скоро к нему отправят защитника – его друзья наверняка позаботятся о том, чтобы он был хорош. Он не виновен – а значит, выйдет отсюда… А байки о том, как он провёл несколько дней в тюремной камере, станут главным номером всех попоек в Гнезде на годы вперёд.

Засов на двери лязгнул, дверь открылась, и в камеру вошёл Магнус.

Стром ничуть не удивился, увидев его, свежего, весёлого, в драгоценной рыжей шубе из авденалийских лис. Охранник, шедший за ним, нёс перед собой поднос с едой и чаем. Посуда лёгкая, железная. Бесполезная.

Охранник поставил поднос на стол и почтительно кивнул Магнусу.

– Я буду недалеко от двери. Зовите, если он что-то выкинет.

– О, это не потребуется, – Магнус сладко улыбнулся. – Мы с господином Стромом хорошие друзья. Не правда ли? У нас всё будет отлично. Не беспокойтесь… и благодарю вас.

Они остались вдвоём. Магнус опустился на стул с тем же непринуждённым изяществом, с каким сел бы на резную скамью где-нибудь во дворце. Стром мог остаться стоять или сесть на свою каменную койку. Он выбрал второе.

Некоторое время оба молчали.

– Я хотел принести вам чего-то повкуснее, – наконец заговорил Магнус, – но это оказалось запрещено. Какая дикость, не правда ли? Разве убитых юношей воскресит то, что вы будете есть несолёную кашу вместо оленины или, например, белой рыбы? Я ел отменную давеча, в трактире. Взял и вам – но, видите, какая незадача… Пришлось отдать надзирателям.

– Я люблю кашу. Могу я узнать, зачем вы здесь?

– О, думаю, вы догадываетесь. – Магнус положил подбородок на скрещённые пальцы и теперь смотрел на Строма внимательно, почти грустно. – Ну, например, чтобы сказать: вот