Фантастика 2026-133 - Хелена Руэлли

Миалинта между тем направилась в соседнее помещение и позвала нас за собой.

Мы с Громбакхом сделали несколько шагов и замерли: на кровати кто-то зашевелился и приподнялся. Старуха. Замерла. Вслушалась. Приглядевшись, я понял, что она слепая. Большие белые глаза. Вся сухая, грязная, заросшая серыми, больше похожими на свалявшуюся пыль, волосами. Под моей ногой скрипнул камешек, и старуха крикнула высоким, срывающимся голосом:

– Кто здесь?!

Еще движение возле кровати. Встал пес. Худой – его бока с острыми ребрами напоминали остов перевернутой лодки, – с проплешинами и мутными, злыми глазами. Он тоже был слеп.

Миалинта опять позвала нас. Громбакх на всякий случай перехватил топор. Ему не нравились ни пес, ни старуха. Пожалуй, старухи он, несмотря на всю ее дряхлость, побаивался чуть больше.

– Мы только… – начал я.

– Что тебе надо?!

– Мы пришли к вашему сыну, Адна, – спокойно сказала Миалинта.

– А! – Старуха до того резко дернулась к изножью, что я невольно отступил на шаг.

Пес тихо, утробно зарычал.

– Мы вас не побеспокоим. – Дочь наместника опять махнула нам, теперь более настойчиво.

Я молчал, но старуха не отводила от меня своих белых глаз. Миалинтой она не интересовалась.

– Ну конечно. Вот мы и встретились. Я давно тебя жду, только не думал, что ты придешь так рано.

Мы с Громбакхом переглянулись. Старуха говорила о себе в мужском роде. Охотник прошептал мне:

– Может, она с детства слепая и ей никто не сказал, что она… женщина?

Я только толкнул его локтем в ответ и шагнул к Миалинте.

Тонкие пальцы с желтыми, вспученными ногтями обхватили бортик кровати. Старуха захрипела и улыбнулась, безумно оскалив черные, источенные зубы. Пес зарычал еще громче. Наклонив голову, Адна не сводила с меня глаз. Будто разглядывала.

– Вашей псине не помешал бы намордник, – сказал охотник и тихо добавил: – Да и вам тоже. С такими зубами…

– А! – опять вскрикнула Адна и медленно перевалилась через бортик кровати, сползла на пол.

Будто паук. Или змея. Она была в сером вретище, сквозь которое проглядывало пепельное тело. Только сейчас я заметил, что ее ноги скованы металлическими кольцами, от которых к полу тянулась ржавая цепь. Собака тоже была на привязи.

– Тебе бы, мать, выйти, что ли, воздухом подышать. – Громбакх тоже увидел цепь и сразу осмелел.

Старуха не то простонала, не то усмехнулась и тихо, едва приоткрывая рот, пропела:

Спина к спине, идем вдвоем.

С тобой мы вглубь себя войдем.

Мы с охотником шаг за шагом наконец приблизились к Миалинте и по короткому коридору вошли в другое помещение. За спиной, позвякивая цепью, старуха обезумевшим, радостным голосом провозгласила:

– Теперь я знаю твое имя! Знаю!

Дальше она сбилась на бормотание, разбирать которое у меня не было никакого желания.

Тенуин остался снаружи, возле открытой двери.

Вторая каморка оказалась чуть более просторной и светлой. С потолка свисали сразу два травяных светильника. Кроме того, на столе в дальнем углу горело несколько свечей. Там сидел мужчина. В серой залатанной хламиде, с перепачканными руками, он весь сжался, вдавился в земляную стену, будто хотел слиться с ней и стать незаметным. Наш приход его явно напугал.

– Это вы… – пролепетал он с облегчением.

– Да, Сит, это я.

– Хорошо. – Мужчина подобострастно кивнул и тут же возвратился к прерванному занятию.

Наше присутствие, кажется, его больше не волновало. Он принялся бережно крутить в руках начатую деревянную поделку: срезать, выковыривать все лишнее. Подносил ее к свечам, осматривал, затем вновь принимался обрабатывать коротким лезвием, с широкого конца обмотанным тряпкой. Перед ним стояли чаши с красителями. Как я понял, Сит делал игрушки.

В этой комнате, в отличие от той, где жила старуха, стены были не такими ровными, бугрились крепкими скальными выходами. Некоторые камни были отесаны и приспособлены в качестве стула или полки. Под потолком виднелась деревянная сетка отдушины. Низкий проход справа уводил в темную земляную глубь.

Миалинта положила мне руку на плечо и увлекла вперед, к столу. Пододвинула угловатый, но крепко сбитый табурет. Попросила сесть.

– Сколько чести, – пробурчал сзади Громбакх. – На приеме у властелина грязных горшков.

– Сит, – ровным, спокойным голосом сказала дочь наместника, – расскажи моему другу историю.

– Историю? – Мужчина отвлекся от поделки.

– Ту самую. О поэте, который мечтал уехать в Вер-Гориндор.

– Зачем вы… – начал было я.

Но Миалинта меня перебила:

– Просто выслушай.

– Да… – Сит слабо хихикнул. Протер предплечьем перепачканный в краске лоб. – Это я могу. Сит хорошо рассказывает.

Услышав, что мужчина говорит о себе в третьем лице, охотник пробормотал:

– Славная семейка.

Дочь наместника с неодобрением покосилась на него, но промолчала.

Сгорбившись, высматривая в поделке какой-то важный недостаток и пытаясь подрезать его кончиком лезвия, Сит с улыбкой говорил. В его глазах не угадывалось безумия, но все слова он произносил как-то округло, излишне мягко, с придыханием:

– В Багульдине жил молодой поэт. Жил хорошо. У него была добрая жена. В его небольшой уютный дом на улице Адельвита часто приходили друзья. И все же он страдал. Потому что свои стихи мог писать только в одиночестве. Макал перо в свою грусть – как в чернильницу – и творил. В любимой семье ему было хорошо, но чернильница пересыхала. В радости стихи получались сухими, ломкими. Он разрывался, не зная, какую участь выбрать. Стать счастливым отцом или уйти в скитания, жить в печали, на дороге, но писать прекрасные баллады. Он не мог отказаться от жены, но и без поэзии жить не хотел. Это были горькие терзания. Днем он улыбался, а ночью в тайне ото всех плакал над клочками исписанной бумаги.

Сит, улыбнувшись, отложил лезвие. Он окончил поделку и теперь в последний раз осматривал ее перед свечой. Это была фигурка девочки с длинными, оплетающими все тело вьющимися волосами. На полках слева стояли десятки точно таких, только раскрашенных девочек.

– Ты, кажется, забыл вырезать глаза, – заметил я.

– Нет, Сит не забыл. Глаза нужно нарисовать. И все будут думать, что она видит.

– Ты не хочешь, чтобы она видела?

– Сит не хочет, – качнул головой мужчина.

– Что случилось, когда в Багульдин приехали кочевники? – спросила Миалинта.

Сит кивнул. Улыбнувшись, вернулся к рассказу:

– Жена поэта забеременела, а в город приехали кочевые музыканты. Жена говорила о счастье очага, а кочевники – о радостях странствий, о том, что на стихи поэта будут слагать песни в Вер-Гориндоре. А поэт всегда мечтал побывать в престольном городе, куда со всех Земель стягиваются чудеса и таланты. Город, праздник в котором не прекращается, лишь меняет цвета и переходит из