Противу други своя - Борис Владимирович Сапожников

в этом деле Валуев с Паулиновым расставили их так, чтобы перекрыть шведам все пути выхода из Кремля. Две трети орудий же вместе с первыми полками нового строя отправились к Твери. Войско ополчения начало свой медленный поход в обратную сторону. Потому что судьба Москвы и всего Русского царства решится под Тверью. Сейчас я был в этом полностью уверен.

Но пока две армии только двигались к ней, а вокруг них, по всей округе уже шла полномасштабная война. Ушли в прошлое короткие стычки между отрядами дворян и хаккапелитов. Теперь уже разыгрывались настоящие бои, пускай и как говорится местного значения, однако исход иных из них вполне мог изменить весь ход войны с Густавом Адольфом. А это была именно война, совсем не такая, как против Сигизмунда. Там всё свелось к нескольким крупным сражениям, в которых мне удалось одержать верх. Здесь же шведы упорно наступали с северо-запада, однако я вовсе не собирался, как с Сигизмундом, встречать их всей силой под Москвой. В этот раз я решил развязать самую настоящую войну.

Ближе к концу июля полки нового строя уже стояли под Тверью. Спешно собранная посошная рать возводила вокруг города укрепления, превращая окрестности в настоящий кошмар для любого, кто решится атаковать город. Под руководством незаменимого Ивана Андреевича Хованского строились несколько десятков крепостиц, перекрывающих дорогу из Торжка на Тверь. Пригодятся, скорее всего, далеко не все из них, но лучше выстроить их с запасом. Разломать перед подходом армии Густава Адольфа те, куда не станем сажать людей, успеем. Война в этом столетии дело весьма неспешное, так что время у нас на это будет. Но пока полки нового строя оставались под Тверью, натурально зарываясь в землю, большая часть конный ратей отправилась дальше. Была там не только поместная конница, но и остававшиеся под Москвой наши конные копейщики, и рейтары, и конные самопальщики.

Рать, ушедшую дальше, к Торжку, а после на Вышний Волочок, хотел возглавить я сам. Давно уже руки чесались самому в бой пойти, однако меня отговорили от этой идеи Мосальский с Пожарским.

— Никак нельзя тебе рисковать, — только покачал головой в ответ на мои слова князь Пожарский. — Тем более накануне такой битвы, какую ты свеям под Тверью готовишь. Дело ты затеял славное, но очень уж опасное.

— Дмитрий Михалыч, — отмахнулся сперва я, — да я ведь под Клушиным, под Смоленском, в Коломенском сам ходил в бой. Рука ни разу не подвела. Да и после на литовской земле не только командовал, но и сам с гусарами в атаку ходил.

— Тогда, Михаил, — возразил мне Пожарский, — надобность в том была, что под Клушиным, что после. Слыхал я о том, как ты воевал. Всегда там, где нужнее всего, где без тебя всё развалится. Но ведь и под Коломенским едва не сложил голову, когда на второй день ляхи вам знатную западню устроили. Было ведь такое, Михаил, было.

— Не надобно тебе снова всё на свои плечи взваливать, — поддержал его Мосальский, — как с войском на марше и в стане. Есть у тебя для всего воеводы, а только один ты у себя.

— И кого же поставить старшим воеводой над конной ратью, что у между Вышним Волочком и Торжком даст бой свеям? — спросил я у него, показательно не глядя на князя Пожарского, хотя и понимал отлично, каким будет ответ Мосальского.

— А хотя бы и Дмитрий Михалыча, — не подвёл меня он, указав на Пожарского. — Чем тебе, Михаил, не старший воевода для такого похода?

— А Ляпунов не обидится? — почти непритворно поинтересовался я.

Всё же Прокопий Ляпунов, как рязанский воевода, по месту был выше Пожарского, пускай тот и князь, а Ляпунов всего лишь думный дворянин. Зарайск, где воеводствовал Пожарский, входит в Рязанскую землю, и потому князь был в подчинении у Ляпунова. Вот только после жестокого боя у Торжка, сам Ляпунов не горел больше желанием снова водить людей в бой. Даже когда был съезжим воеводой при блокаде шведского лагеря, он в поле отправил своего младшего брата, а сам предпочитал торчать в Торжке вместе с Долгоруковым и Хованским. Но когда нужно было, снова сел на коня и взялся за саблю, уж кто-кто, а Прокопий Ляпунов точно знал, когда надо самому в бой идти. Мне бы этому у него стоило поучиться. Поэтому вопрос я задал скорее для вида, чтобы совсем уж сразу не соглашаться, а то выглядит так, будто Мосальский крутит мне как хочет.

— Не пойдёт Ляпунов снова в поле, — покачал головой тот, — ежели ты не прикажешь, конечно. И рязанских людей даст Дмитрию Михалычу охотней, нежели кому другому.

— Ну раз так, — кивнул я, обернувшись к Пожарскому, — то бери людей. Остановить, конечно, Густава Адольфа ты не сможешь, о том и не прошу. Но испытай снова в деле конных пищальников, уж очень мало им работы под Торжком досталось. Ну а как копейщиками конными воевать тебе родич твой, Лопата, подскажет ежели что. Он с ними славно управляется, сам знаешь.

— Ты меня знаешь, Михаил, — ответил Пожарский, — не подведу. Надолго запомнят меня свеи.

С этих слов его начался самый яркий и кровавый эпизод Тверской войны, и разразилась буря под Вышним Волочком.

Глава двадцать девятая

Бои местного значения

Я немного читал и слушал о войне — той самой, которую в моём времени можно было просто назвать войной и почти все понимали о чём идёт речь — но такой термин как бои местного значения был мне знаком. Вот только я не очень понимал разницу таких боёв с просто стычками, в которых участвует по десятку человек с каждой стороны, как в старом анекдоте про избушку лесника. Особенно в этом столетии, где мне пришлось водить не один, а несколько больших походов и сражаться с разными армиями. Сперва, особенно во время княжения в Литве, я разницы не понимал вовсе, не придавая значения тому, что один схватки называют просто делами, а другие уже боями. К слову, слова бой и сражение в этом веке вовсе не синонимы, отличались друг от друга количеством людей, участвовавших в столкновении и его важностью для всей войны. В общем, то, что в двадцатом веке в сухих сводках называли боями местного значения, в семнадцатом столетии в воеводских отписках и разрядных книгах звались просто