Противу други своя - Борис Владимирович Сапожников

Каждое слово словно вколачивало гвоздь в гроб карьеры Мансфельда при королевском дворе. А ведь начиналась она так удачно, можно сказать, блестяще.

Отпустив Мансфельда, король устало сел в кресло. Он в тупике, и виноват в этом исключительно немецкий генерал. Была бы возможность, король отправил бы гонца в Москву, к Делагарди, чтобы выходил из Кремля и бросал эту авантюру с престолом для Карла Филиппа. Увести армию обратно в Швецию, сделав вид, что здесь ничего не было вовсе, начать переговоры с московитами, когда они выберут себе нового царя или же во время этого их общего тинга, где они будут политические проблемы решать. А самому заняться вплотную этой скотиной Кристианом Датским, решить окончательно вопрос с Кальмаром, который уступил-таки его батюшка король Карл. Быть может, с Сигизмундом Польским повоевать, чтобы совсем уж отбить у того охоту глядеть в сторону Швеции да и прихватить себе земель в какой-нибудь Литве, а то и в самой Польше. Но ведь хитрые московиты не выпустят Делагарди просто так, будут долго торговаться и тянуть время. Шведский гарнизон и союзные генералу бояре давно уже голодают, а теперь, когда вокруг Кремля сомкнулось кольцо блокады, там и до каннибализма дойти может. И не такое во время длительных осад случается, когда заканчиваются лошади, потом собаки, потом крысы и голуби. А после чем сильнее тянуть время, тем более сговорчивым будет Делагарди.

Время работает и против самого московитского ополчения, однако куда сильнее оно влияет на шведов. Это король понимал отчётливо, и не мог позволить себе промедления. Соединившись с Мансфельдом и отослав немецкого генерала воевать под Плесков, его величество был обязан идти к Москве. Выручать засевшего в Кремле и стерегущего для принца Карла московский престол Делагарди. Выбора у его величества просто не оставалось.

[1] От шведск. Handelsplats — торговое место, так называет Густав Адольф город Торжок

Глава двадцать восьмая

Тверская война

Только вести из Великого Новгорода о том, что Густав Адольф, приняв в войско разбитую рать Мансфельда, покинул-таки город и двинулся к Москве на выручку Делагарди, смогла снова объединить ополчение. Тупиковая и двусмысленная ситуация, в которой мы оказались, взяв всю Москву, кроме Кремля, не шла общему дела на пользу. Многие в Совете всея земли требовали начинать созывать Земский собор, потому что земля и так уже вся здесь, а что в Кремле засели гады с интервентами, это не так уж и важно. На Великий Новгород, остававшийся всё ещё в руках шведов и Псков, упорно стоявший за третьего вора, этим людям было как будто наплевать. Словно и не входили эти города со всей округой в ту самую землю, что собираться должна будет.

— Ни Псков ни Новгород Великий, — распинался Куракин, стоявший за то, чтобы созывать как можно скорее Земский собор и начинать выборы царя, хотя там далеко не одним этим вопросов всё ограничится, — на ополчение и ломаной копейки не дали, нет оттуда людей в Совете всея земли. — Хованского, как и прочих земских воевод, перебежавших от вора Сидорки, конечно же, в Совет не взяли. — Так отчего ж о той земле надобно печься нам нонче? Надобно Земский собор поскорее созывать потому как земле без царя долго быть нет никакой возможности. Глядите, православные, кто только на Русь Святую со всех сторон не лезет с тех пор, как нет у нас царя? То ляхи и литва с езуитами, то казаки воровские, теперь вон свеи, аки аспиды впились в самое сердце земли русской. Но будет царь — будет с ним и порядок. Будет нам всем за кого воевать! Тогда вернём Новгород Великий да погоним вора из Пскова.

Вернёте, конечно, и погоните, как же! Да вы же способны утопить в говорильне что угодно. Да сих нет ясности по вопросу, а стоит ли звать кого-то из московской боярской думы на Земский собор. Ведь там же, в Кремле вместе со шведами сидят представители самых видных родов, не просто бояре, но князья, потомки удельных правителей, с которыми, что бы они ни наворотили, приходится считаться. Нет царя, нет и предательства, судить Семибоярщину как будто и не за что, потому что земле или народу изменить нельзя, времена не те, сейчас изменяют правителю, а смещённого и постриженного в монахи Василия Шуйского за царя никто не считает. Как ни смешно, но «боярский царь», как звали его в народе, именно с боярами-то ужиться и не смог. Да и живы ли они с князем Дмитрием — бог весть, ведь даже ряса чернеца может такого человека как мой дядюшка Василий не удержать от продолжения политической борьбы. Тем более что пострижены они с братом были насильно и, как говорят очевидцы, со множеством нарушений, поэтому ему есть за что ухватиться.

И сейчас заседания Совета всея земли, всё ещё проходившие в моём московском имении, совершенно не походили на военные советы. Правда, и на заседания хоть какого-то правительства тоже. Потому что здесь шли упорные препирательства по поводу того, сейчас собирать Земский собор или же обождать.

— Да чего ждать-то? — когда высказывали такую мысль взвивался Василий Шереметев или князь Куракин, говорили они примерно одно и то же, и даже фразы их были похожи. — Чего ждать, православные? Свейский король после Торжка не спешит на выручку Делагарди, а тот со дня на день выйдет со своими людьми из Кремля. Голод там уже такой, что коней всех подъели и друг на друга волками глядят. Говорят, Мстиславский с постели уже не встаёт, нет у старика сил, да и остальные шестеро не лучше.

Пока шли бесконечные заседания Совета, ополчение попросту разваливалось. Хватило прибытия рязанских людей Ляпунова, вернувшего брата вместе с побитыми под Торжком дворянами и детьми боярским обратно в Рязань, и псковичей с вологжанами, которых вели Хованский и ещё не до конца оправившийся от раны Роща-Долгоруков. Они приехали в разные дни, и я тут же благоразумно развёл их на разные стороны Москвы, чтобы не встречались вовсе. Ведь рязанцы были обозлены на псковичей с вологжанами, так и не вступивших в битву с отступавшими шведами и новгородцами.

— Не купился Мансфельд на уловку, — оправдывался Иван Фёдорович Хованский, который вёл не только своим псковичей, но и вологжан Долгорукова, — оставил заслон из рейтар с нашего края. А нам через него