"Фантастика 2026-178". Компиляция. Книги 1-22 - Екатерина Насута

— Он и без неё неплохо справляется, — отозвался смуглокожий парень, который до того книгу читал. И её заложил пальцем. — Более того, в этом конкретном случае сила скорее во вред. Сам знаешь. Или ты на курсах только про расовую чистоту слушал? И вообщё, Лёвушка, Ты сперва сделай столько же для государя-императора и страны, а потом уже и пасть разевай, кто там еврей, а кто правильной крови.

Он зевнул, прикрываясь книгой.

— А будешь опять орать, я тебе сам нос сверну… в русском народном обычае, заметь.

— Вот сразу видно нуворишей… — бросил обиженный Лёвский, но на место присел. — Вы просто не способны сполна оценить опасность, которую представляют жиды. Не хотите понимать их коварства и…

— Мы не «не хотим понимать», — донёсся голос со второй верхней полки. — Мы устали слушать это вот всё. Ты лучше вон, как революционеры, собери кружок и втирай таким же блаженным великие идеи. А нам дай поспать.

Тень подхватила белёсую дымку, что вилась у ног Лёвушкина, а потом покинула купе.

Снова пустое.

А нет, просто хозяин вышел. Вон самовар стоит, мундир висит на плечиках. Тут же — пара сапог. На полке — раскрытый чемодан, часть содержимого которого выложена рядом.

— Денщик едет, — сказал Еремей, когда я описал ему. — Видать, чай понёс.

И вправду.

В соседнем купе обнаружился и искомый денщик — седовласый мужчина, выставлявший на столик стаканы с чаем. И Лаврушин, и незнакомый офицер с болезненно-бледным лицом. Он и сидел как-то скособочась, опираясь на подушку.

— Вам бы ещё в госпитале отлежаться, Никодим Болеславович, — с укором произнёс Лаврушин.

— Кто бы говорил. Не вы ли, Пётр Васильевич, из госпиталя можно сказать сбежали? А тут… уже остатки… затянется. Вон, Демид, не даст соврать. Мазать мажем, обрабатывать обрабатываем. Зелья нам выдали. Что болит, то, конечно, неприятно весьма, но уж как есть…

— Может, ещё подушек принесть?

— Не стоит. Вы скажите лучше, и вправду ожидаете нападения? — серебряная ложечка позвякивает, касаясь стенок стакана. Чёрная жижа в нём покачивается.

— Алексей Михайлович весьма… надеется.

— Даже так? Снова… старые игры?

— Нет, что вы… ни о каких провокациях речи не идёт и идти не может, — Лаврушин бросил в чай несколько квадратиков сахару. — Алексей Михайлович полагает, что провокации — это… не самый однозначный метод. И что вреда от них едва ли не больше, нежели пользы. Сами знаете, общественное мнение…

— Общественное мнение, — повторил Никодим Болеславович, пытаясь устроиться и морщась от боли. — Куда ж ныне без общественного мнения… этак дойдём до того, что от самодержавия только и останется, что корона, да и та позолоченная…

— Господь не допустит.

— Господь-то, может, и за государя, но вот люди… неспокойно. И с каждым годом всё хуже. Вам ли о том, Пётр Васильевич, говорить…

Оба вздохнули и замолчали, каждый о своём.

А я передал Еремею услышанное. Заодно и спросил, дальше тень пускать или пусть слушает.

— Давай дальше…

В следующем вагоне было пустовато. Разве что по коридору нервно расхаживал уже знакомый по вокзалу военный в тёмном мундире. Он то и дело останавливался, порой резко поворачиваясь, будто чувствуя, что за ним следят и желая уличить в том. Однако никого-то не заставал, ибо был он один:

— Будут мне они говорить… ничего… я и им всем… — он снова оглянулся и, убедившись, что никто-то не следит, вытащил флягу, один в один, как у Лаврентия Сигизмундовича, да и приложился к ней.

— Поленька? — дальняя дверь, разделявшая вагоны, приоткрылась. — Ты тут?

— Лизонька!

Фляга едва не выскользнула из рук. Впрочем, с волнением Поленька — это как его зовут-то? — справился быстро. А вот девицу сгрёб и принялся целовать.

— Нет, не надо… не здесь… — та не то, чтобы отбивалась, скорее уж слегка отворачивалась и лепетала что-то не то про место, не то про время. А вот выражение лица этой девицы мне категорически не понравилось. Не было на нём и намёка на страсть, а вот лёгкое отвращение мелькнуло. — Хватит.

Девица произнесла это решительно и обеими руками упёрлась в грудь Поленьки.

— Кто-нибудь может войти…

— Да ладно. Вагон пуст. Дражайшая тёщенька озаботилась. Не выносит она, видите ли, виду военщины. Мигрень с того начинается… но и к лучшему. Зато вон, в любое купе… пойдём, я сгораю от страсти… — похоже, к фляжечке Поленька прикладывался не реже нашего дорогого Лаврентия Сигизмундовича, если эта мысль показалась ему здравой. Он схватил девицу за руку и потянул к себе. — Идём же…

— Нет, — она покачала головой. — Военные то и дело ходят. И кажется, твоя Анна что-то начала подозревать.

— Плевать… я… я решился, Лизонька! Я жить без тебя не могу! Я разведусь!

— А как же твоя карьера? — этакая решительность Лизоньку точно не обрадовала. — Её отец не простит такого позора…

— Оставлю армию. Я никогда-то туда не стремился. Это всё отец и брат старший решили меня пристроить. Нашли Анну… я её никогда-то и не любил.

— Но женился.

— Все женятся. Так принято… в нашем обществе.

— Я не часть этого общества.

Вот не знаю, в чём дело, но эта Лизонька нам с тенью категорически не нравилась. В отличие от Поленьки.

— И теперь я это понял! Понял, что всю жизнь провёл словно во сне! А теперь проснулся!

С добрым утром, идиот. Даже Савке, который тоже за этой мелодрамой наблюдает, понятно, что этой девице отнюдь не предложение руки с сердцем надобно.

Что?

Что может понадобиться молодой и очень красивой девушке от… кстати, кто он там в чинах-то?

— И я готов… готов уехать. Бросить всё. Я увезу тебя прочь…

В тундру.

— У меня есть имение. Дом. Мы поселимся там вдвоём… мы будем жить и любить друг друга.

— Конечно, Поленька, — девица вымучила улыбку и нежно погладила этого идиота по щеке, отчего он окончательно поплыл. Это любовь так действует? Или с коньяком просто намешали? Или может ещё чего? Мир-то непростой, так что как знать, может, ему не по собственному почину мозги отшибло. — Так всё и будет…

Врёт и не краснеет.

— Но сначала…

— Да, да… твою тётушку навестим. Не переживай, чемоданы на месте…

Какие чемоданы⁈

Твою ж мать… нет,