"Фантастика 2026-178". Компиляция. Книги 1-22 - Екатерина Насута

— Я лично проследил, чтобы их загрузили. Сказал, что это Анькины… Господи, какая она дура… она столько всего с собой набрала. Половину багажного вагона заняла, не меньше. Вот на кой сразу было с собой стулья тащить? Или секретер? Зеркала… матушка её ничуть не лучше. Эта вовсе, дай ей волю, особняк бы сунула… Так что пару твоих чемоданов никто и не заметит.

Идиот.

Чтоб тебя…

— Еремей, — я прямо ощутил, как по спине ползут струйки пота. — У нас похоже проблема…

— Спасибо, — Лизонька коснулась губами бритой щеки. — Я знала, что ты не подведёшь. Мне так неловко… мне разрешили взять лишь один. Сказали, что мест нет, а едем надолго… и у меня тоже вещей набралось. Оставлять их после? Так кто с моими будет возиться. Прислуга-то меня недолюбливает. И точно растащили бы… а там, пусть недорогое, но моё ведь.

Врёт.

И по многословному этому объяснению, которое никому не нужно, ясно, что врёт.

Тень же, подбираясь к самым ногам девицы, ворчит. И слизывает с туфельки каплю… тьмы? Чего-то, что к этой туфельке прицепилось. Такое, вкусное для тени.

— Ты такой умный… мне так повезло, — Лизонька вскидывает руки и сама обнимает Поленьку. — Я просто не представляю жизнь без тебя… помнишь, нашу первую встречу?

— На тебе было такое платьице… синенькое.

— Да… твоя супруга назвала его пошлым.

— Что она понимает… — его руки снова притягивают девицу к себе.

— Ничего… но я домашняя учительница. Мне и вправду стоит быть скромнее… и это место… оно было так нужно. Поэтому я осталась. Я поняла, что люблю тебя. С первого взгляда. С первого слова… до конца дней своих. И что эта любовь неправильная, запретная. Что нельзя так. Я не имею права. Я хотела убежать, вырвать любовь из своего сердца…

У меня зубы от сахара слипнутся. А этот Поленька ничего, тает, правда, не забывая девицу нащупывать. Руки вон вовсе под юбку забрались.

— Но мой долг…

— Идём, — слушать про долг Поленьке надоело и он дёрнул дверь купе. — Я не могу… я просто сгорю…

— Нет, нельзя…

— Можно. Анька, небось, опять дрыхнет… маменька её моему дорогому тестю на жизнь жалуется.

— Дети…

— Ай, с ними Матрёнка… скажешь, что меня долго найти не могла… мы быстренько…

— Но… я хотела тебя попросить ещё кое о чём… я видела, вы провели людей… кто они?

— Да… какая разница? Какие-то знакомые Лаврушина… чиновник с охранником… то ли в гимназию едут, то ли ещё куда… а чего? Ты их знаешь?

— Нет-нет… спросила… просто подумала… у меня кузина едет… в вагоне… третьим классом. Брала билет до второго, но её не пустили. Это несправедливо… я её встретила. На станции. Случайно. Она жаловалась. Ей так плохо…

Она тоже принялась наглаживать Поленьку в стратегически важных местах, окончательно отрубая тому последние мозги.

— У неё чахотка, а там курят все… очень за них волнуюсь… и не мог бы ты… если тех людей посадили, то, может, и для неё местечко найдётся?

— Конечно…

Судя по тому, сейчас Поленька был готов не только кузину своей Лизоньки провести в вагон второго класса, но и луну с неба достать…

Дальше смотреть я не стал. Оно и понятно.

А вот Еремей, выслушав мой краткий пересказ, сказал:

— Твою ж мать за ногу… да через дупло…

И ещё пару душевных слов.

Глава 11

«Намедни в Костроме с одним велосипедистом произошел такой случай, который мог кончиться для него очень плачевно. Когда он проезжал по улице, у его велосипеда лопнула шина. Проходившая дама, под влиянием анархистских бомб, так перепугалась громом, с каким лопнула шина, что упала в обморок. Толпа сочла велосипедиста за анархиста, который убил барыню, и бедный велосипедист очутился в участке. Его оттуда выпустили только после того, когда пришла упавшая в обморок дама и засвидетельствовала его невинность».[39]

«Уезд»

— Надо сказать? — неуверенно произнёс я.

— Кому? И что? — Еремей покосился на Лаврентия Сигизмундовича, который по-прежнему спал. И сладко так, что прямо завидно сделалось.

— Ну… про чемоданы. Там, наверное, бомба…

— В лучшем случае обычная, — кивнул Еремей. — Только… как объяснять будем? Я Лавра знаю. Поверить на слово он поверит, а потом начнёт сопоставлять, задавать вопросы и всё такое. Откуда мы узнали? Про шалашовку эту. Про чемоданы?

— Допустим… допустим, я увидал этого военного, который с девицей обжимался. Сперва не придал значения, а потом вот тебе сказал. А ты уже понял, что роман — неспроста… или вот, что там, на станции она про чемоданы спрашивала. А мы с Метелькой услыхали. Но тоже сперва не поняли.

Оно, конечно, белыми нитками шито, но ничего получше в голову не приходит.

— Ну, а ты стал рассказывать про террористов. И вот… ассоциация возникла.

— Ассоциация, конечно… Лавр, может, и съел бы твою ассоциацию, но Алексей Михайлович поумнее будет…

— Так что, молчать?

Еремей задумался. Вздохнул и покачал головой:

— Нет… посторонних в вагоне быстро выявят и выставят. Тут погоны не спасут. Значит, как только он приведёт девку, всё и начнётся… поезд один. И мы вон пересели… сиди.

И ушёл.

А я… я подтолкнул тень дальше. Поводок натянулся почти до предела, и то удивительно, насколько он стал длиннее. Но надо ещё немного.

Самую малость…

До багажного бы как-нибудь добраться. Она бы эти чемоданы почуяла, потому как явно непростая там бомба. Девица вон успела измараться, и…

Додумать не успел.

— Кто из вас Савелием будет? — дверь отворилась, заставив сонного Лаврентия Сигизмундовича встревоженно подскочить. — Кличут-с…

— Это я, — я скатился с полки, прикинув, что если дойдём до купе Лаврушина, то поводок станет длиннее. Хватит ли до багажного?

— Велено привесть. А ты тут сиди, — усатый солдат погрозил Метельке пальцем.

Вышли.

Правда, привели меня не в купе Лаврушина, но дальше, в вагон первого класса. Тот встретил ароматом сдобы, мягчайшим ковром на полу, наступать на который мне было совестно, и массивными прямоугольниками икон в роскошных окладах. Правда, сами иконы светились едва-едва, но кто ж это, кроме меня, видит?

Купе было просторно.

Пара мягких диванов.

Столик.

И массивный поднос со стаканами. Над стаканами возвышалась вычурная, какая-то совершенно дворцового вида ваза с горой из