Фантастика 2026-57 - Марина и Сергей Дяченко

***

Удар захлопнувшейся за Зайцевым двери еще гудел в ушах, когда наш импровизированный военный совет превратился в группу растерянных заговорщиков.

План был смелым, почти безупречным. Но теперь в нем появилась пробоина размером с эго профессора теоретической физики.

— Что ж, — Орлов нарушил тишину, и его голос был полон свинцовой усталости. — Похоже, у нашего «Плана Б» появился свой собственный план. И он мне категорически не нравится.

— Он не посмеет, — с кипящим возмущением сказала Алиса. — Он не может в одиночку принять решение об аннигиляции! Это требует санкции всего научного совета!

— Ему и не нужно решение. Ему нужен предлог, — мрачно заметил Гена, убирая телефон. — А лучший предлог — это наша ошибка. Он будет ждать, пока мы споткнемся. И если мы не споткнемся, он подставит нам ножку.

Его слова оказались пророческими.

Не прошло и часа, как в нашем конференц-зале снова материализовалась Людмила Аркадьевна. На этот раз на ее лице не было и тени улыбки. Она молча положила перед Орловым официальный бланк с несколькими подписями.

— Распоряжение из секретариата, Игорь Валентинович, — сказала она своим ровным, ничего не выражающим голосом. — Только что подписано.

Орлов пробежал глазами по документу. Я видел, как его челюсти сжались.

— Можете ознакомиться, коллеги, — сказал он, передавая лист нам.

Это был приказ. Сухой, канцелярский, но убийственный в своей сути. «В связи с получением новых данных о высокоэнергетическом феномене нестабильной природы… сформировать чрезвычайную комиссию по проверке соблюдения протоколов безопасности в группе „Эхо-1“. Цель комиссии: верификация методологии, оценка потенциальных рисков и выработка рекомендаций по дальнейшим действиям».

А дальше шел состав комиссии. Председатель — майор Стригунов. Главный научный эксперт — профессор Михаил Борисович Зайцев. И вишенка на торте: Куратор по стратегическому развитию — Ефим Борисович Косяченко.

— Он нас запер, — выдохнула Алиса. — Скорее всего, он пошел к Косяченко, наобещал ему «управляемый прорыв в фундаментальной науке», который можно будет красиво упаковать в отчет, тот уцепился за эту идею, и они вместе продавили создание этой… этой инквизиции.

Это был удар под дых. Мы были не просто под наблюдением. Нас отдали на суд нашему главному противнику.

Последствия не заставили себя ждать.

Бюрократическая машина НИИ, которую так виртуозно развернул Зайцев, начала работать с неумолимостью катка.

Первым тревогу забил Гена. Он сидел в своем углу, и вдруг его пальцы замерли над клавиатурой.

— Твою ж… — прошипел он. — Они заблокировали мне доступ к ядру! К моему собственному ядру!

— Что значит «заблокировали»? — спросил Орлов.

— В прямом. Мои админские права понижены до уровня… пользователя. С пометкой «в связи с проведением ревизии протоколов сетевой безопасности». Эти дилетанты из отдела Стригунова сейчас копаются в моих настройках! Да они там скорее вызовут каскадный коллапс всей инфосферы, чем найдут хоть одну уязвимость!

Не успели мы переварить эту новость, как запищал планшет Алисы. Она прочитала сообщение, и ее лицо окаменело.

— Лаборатория опечатана, — сказала она глухо. — Люди Стригунова. Пришли пятнадцать минут назад. Весь мой отдел выставили в коридор. «Гелиос» отключен от питания, а наш прототип Резонатора… они поместили его в стазис-контейнер и опечатали. До получения заключения комиссии о его «соответствии нормам безопасности при работе с мета-полями».

Это был второй удар. Нас лишили нашего главного инструмента. Той самой «скрипки», на которой мы собирались играть нашу мелодию для Эха.

Третий удар был нанесен по мне. Я попытался получить доступ к архиву «Эхо-1» на своем компьютере, чтобы продолжить анализ карты Штайнера. Система выдала короткое, бездушное сообщение: «Доступ к запрашиваемому ресурсу временно ограничен по распоряжению начальника службы безопасности. Ведется проверка целостности и классификации данных».

Меня отрезали от моей работы. От дела, которое стало смыслом моей жизни.

Мы оказались в ловушке. Наша работа была полностью парализована. Не оружием, не приказами, а самой страшной силой в этом институте — бюрократией.

Во второй половине дня начались «беседы».

Меня вызвали в один из кабинетов отдела Косяченко. Там сидел тот самый его помощник, Семён. Он с самым серьезным видом задавал мне идиотские вопросы по форме, которую, очевидно, скачал из интернета: «Опишите, пожалуйста, ключевые метрики вашего проекта», «Каковы ожидаемые KPI на ближайший квартал?», «Проводили ли вы SWOT-анализ вашей гипотезы?». Я смотрел на него, на его пустое, старательное лицо, и понимал, что спорить бесполезно. Я механически отвечал, используя их же птичий язык, говорил про «повышение индекса предсказуемости» и «оптимизацию информационных потоков». Он все тщательно записывал. Это был театр абсурда.

Потом меня вызвал Стригунов. Его допрос был иным. Коротким, четким, без эмоций. «Вы осознаете, что ваши действия могли привести к неконтролируемому выбросу энергии?», «Вы действовали по прямому приказу Орлова?», «Кто еще, кроме членов вашей группы, был осведомлен о деталях эксперимента?». Я отвечал так же коротко, ссылаясь на то, что действовал в рамках поставленной задачи по анализу.

Когда я вернулся в наш конференц-зал, там уже были все. Алиса была в ярости после разговора с кем-то из людей Зайцева, кто пытался доказать ей, что ее Резонатор может вызвать «неконтролируемый темпоральный сдвиг». Варя была тихой и подавленной — ей пришлось полчаса объяснять Стригунову, почему ее литофит-симбионт не является «незадекларированным биологическим оружием».

Мы были заперты. Наша охота, наш диалог, наш прорыв — все было остановлено. Не Эхом, не какой-то внешней угрозой. Нас остановили наши же коллеги. Страх, догматизм и карьеризм оказались куда более страшным противником, чем любой призрак из другого измерения. Мы сидели в тишине, каждый понимая, что проиграли этот раунд. И что следующего может и не быть.

***

Понедельник катился к своему бесславному закату.

Наш конференц-зал, еще утром казавшийся штабом революции, превратился в камеру предварительного заключения. Мы сидели, разбросанные по углам, каждый погруженный в свое собственное бессилие. Воздух был тяжелым и спертым, как в склепе. Работа нашей группы была не просто остановлена — она была показательно, унизительно парализована.

Я сидел, тупо уставившись в черный экран своего ноутбука. Доступ к данным был закрыт. Моя модель, мой прорыв, мой триумф — все это было заперто за семью печатями бюрократической машины Косяченко. Алиса сидела у окна, глядя на серый внутренний двор, и ее кулаки были сжаты так, что побелели костяшки. Она не говорила ни слова, но я чувствовал, как