Фантастика 2026-57 - Марина и Сергей Дяченко

Алиса не пришла. Она была отрезана от нас еще надежнее, чем я от архивов — опечатанной дверью ее лаборатории. Гена тоже не появлялся, но я знал, что он в серверной. Не спит, не ест, а ведет свою собственную, невидимую войну с системами Стригунова, пытаясь найти хоть одну лазейку, хоть одну трещину в возведенной вокруг нас цифровой стене.

Когда все собрались, был вынесен приговор. Его принесла Людмила Аркадьевна на официальном бланке, с видом человека, зачитывающего смертный указ. Первым в списке был я.

— Алексей Петрович, вас вызывают в отдел перспективных инициатив, — произнесла она своим ровным, бесцветным голосом. — К Семёну. Кабинет триста двенадцать.

Я кивнул, поднимаясь. «Беседа» с помощником Косяченко. Я знал, что это будет. Это был не допрос. Это было унижение.

Путь в крыло Косяченко был как путешествие в другую страну.

Наш СИАП, со своими старыми, но надежными компьютерами, со столами, заваленными бумагами и деталями, был местом, где кипела настоящая работа. Он был живым. Коридоры же, ведущие в Отдел Перспективных Инициатив и Связей с Общественностью, были стерильными, как в больнице. Стеклянные стены, полированный металл, безликие офисные растения в одинаковых кадках. Здесь пахло не озоном и старыми книгами, а дорогим кондиционером и тонером для принтера. Здесь не создавали, здесь «оптимизировали».

Кабинет Семёна был квинтэссенцией этого стиля. Белые стены, белый стол, на котором стоял лишь идеально ровный ноутбук и один-единственный, остро заточенный карандаш. На стене висел плакат с какой-то бессмысленной корпоративной мантрой: «Эффективность через синергию». Сам Семён, тень, которую я видел за спиной Косяченко, сидел за столом, прямой как палка. На нем был серый костюм, такой же безликий, как и все вокруг. Его лицо не выражало ничего. Абсолютно ничего. Он был идеальным функционером, человеком-протоколом.

— Алексей Петрович, благодарю, что уделили время, — произнес он голосом, лишенным каких-либо интонаций. Он указал на стул напротив. — Присаживайтесь. У меня к вам несколько вопросов для предварительного протокола по вашему проекту.

Я сел, чувствуя себя так, будто меня поместили под микроскоп. Я знал правила этой игры. Нельзя было показывать раздражение. Нельзя было спорить. Нужно было говорить на их языке.

— Я слушаю вас, — ответил я, стараясь, чтобы мой голос звучал так же ровно.

Семён взял в руки планшет и посмотрел на меня своими пустыми глазами.

— Итак, согласно предварительной заявке, поданной вашим руководителем, вы занимались анализом «нестабильных фоновых флуктуаций». Каковы были ключевые показатели эффективности, или KPI, которые вы ставили перед собой на начальном этапе?

Вопрос был настолько абсурден в своей сути, что я едва сдержал смешок. KPI для охоты на призрака. Но я понимал, что смех — это именно та реакция, которой он от меня ждет. Эмоции. Непрофессионализм.

— Основным KPI была верификация самого наличия устойчивого паттерна в массиве случайных данных, — ответил я, подбирая самые сухие и наукообразные слова, какие только мог. — А также разработка предиктивной модели с точностью прогноза не ниже восьмидесяти пяти процентов для краткосрочных временных интервалов.

Семён что-то отметил в своем планшете.

— Понимаю. Вы проводили SWOT-анализ перед началом активной фазы проекта? Можете ли вы кратко изложить основные сильные и слабые стороны вашего подхода, а также возможности и угрозы?

Я мысленно стиснул зубы. SWOT-анализ. Он издевается. Сильные стороны: у нас есть модель, способная предсказывать аномалию, связанную с разумной информационной сущностью. Слабые стороны: эта же сущность может свести с ума кофейный аппарат или схлопнуть пространство. Возможности: первый в истории контакт с нечеловеческим разумом. Угрозы: смотри пункт про слабые стороны, но в глобальном масштабе.

— Сильной стороной нашего подхода, — начал я, чувствуя, как слова превращаются в серую, безвкусную массу, — является применение нелинейных алгоритмов машинного обучения для обработки неструктурированных данных, что позволяет выявлять скрытые корреляции. Слабой стороной можно считать высокую зависимость от качества и полноты исходных данных. Возможности лежат в области оптимизации распределения ресурсов института и превентивного реагирования на системные сбои. Основная угроза — некорректная интерпретация результатов, ведущая к ложноположительным выводам.

Я говорил, и мне самому становилось тошно от этого языка.

Я переводил чудо на язык отчетов. Я брал живое, дышащее, пугающее открытие и превращал его в сухой гербарий для бюрократической папки.

Семён снова кивнул, его лицо оставалось непроницаемым.

— Весьма конструктивно. А как вы оцениваете синергетический потенциал вашего проекта в контексте межотраслевого взаимодействия внутри института? Была ли у вас выстроена матрица компетенций и проведено согласование методологии с профильными отделами, например, с ОТФ и МПВ?

Я понял его игру. Это была ловушка. Любой мой ответ можно было повернуть против меня. Если я скажу, что мы не согласовывали, — это нарушение протокола. Если скажу, что согласовывали, он потребует документы, которых не существует. Его цель была не понять, а зафиксировать нарушение. Найти ту ниточку, за которую можно будет потянуть, чтобы распустить весь наш проект.

— На данном этапе проект носил характер предварительного исследования и не предполагал прямого межотраслевого взаимодействия, — аккуратно ответил я. — Все консультации проводились через руководителя сектора в установленном порядке. Основная методология базировалась на существующих и апробированных в СИАП аналитических инструментах.

Это была полуправда, но сформулированная так, что придраться было сложно. Я чувствовал себя дипломатом на минном поле. Каждое слово приходилось взвешивать. Я видел, как в глазах Семёна на долю секунды мелькнуло что-то похожее на разочарование. Он не получил того, что хотел.

— Понятно, — сказал он после короткой паузы. — И последний вопрос на сегодня, Алексей Петрович. В вашем отчете, который был приложен к запросу на формирование комиссии, вы упоминаете «субъективные факторы», влияющие на аномалию. Не могли бы вы формализовать этот параметр? Какие метрики вы использовали для его измерения?

Он знал, куда бить. Это была самая суть, самое сердце моей новой модели. «Индекс Фокусированного Внимания». Как я мог объяснить это ему? Как перевести на его язык идею о том, что реальность реагирует на сознание?

— Данный параметр является комплексной, взвешенной метрикой, — начал я, чувствуя, что балансирую на лезвии ножа. — Он агрегирует данные о сетевой активности, частоте запросов к специфическим базам данных и логам доступа к терминалам в определенных временных и пространственных кластерах. Это позволяет оценить уровень концентрации исследовательской деятельности вокруг изучаемого феномена.

Я превратил душу в трафик.

Намерение — в запросы к базе. Это было отвратительно. Но это был единственный язык, который он мог понять. Или, по крайней