Фантастика 2026-103 - Виктор Олегович Баженов

его жаркого дыхания обдала её ухо. От него пахло свежестью. Он, должно быть, долго полоскал рот мятой, прежде чем прийти к ней, и почему-то это показалось Омилии отвратительным.

Она вспомнила запах Унельма – запах кожи и пыли, ветра и новенькой колоды карт.

– Просто умираю от волнения.

– Я тоже, – радостно затараторил он, и, не вслушиваясь в продолжение, Омилия тихо вздохнула – и поймала взгляд Биркера, который усмехался со своего кресла, глядя на неё. Она грозно нахмурилась – кто-то мог увидеть, – и брат тут же уронил подбородок на грудь с видом величайшего изнеможения.

Вслед за матерью и Биркером, подобрав синие юбки, Омилия поднялась на небольшой помост, где ждали своего часа символическая земля в золочёном горшке, острый нож с рукоятью, инкрустированной сапфирами. Ещё одно грубейшее нарушение традиций – мать отдавала дочь будущему супругу, умастив её лоб собственной кровью, только если отца не было в живых или очень веские причины мешали ему присутствовать на обряде.

Впрочем, возможно, служитель Харстед согласился с тем, что причины достаточно веские.

Ещё бы. Если Корадела лишится влияния при дворе – кто знает, что будет с ним самим? Отцу, в отличие от матери, идея возвращения прежнего влияния храмовым служителям была не слишком близка… а должность главного служителя – не пожизненная.

Перед помостом собрались динны из доверенных лиц матери, законники, готовые засвидетельствовать свершившуюся сделку, члены семьи Раллеми – и служители, сгрудившиеся у кресла Биркера.

Никаких газетчиков – в обычных обстоятельствах Корадела приказала бы явиться им всем, но это явно откладывалось до свадьбы.

Служитель Харстед привёл на помост отца Дерека – плотного, даже тучного мужчину с крохотными кабаньими глазками. Видимо, Дерек пошёл в мать – невысокую улыбчивую женщину с открытым, приятным лицом. А может, в возрасте отца вот так же раздастся в ширь.

Служитель Харстед откашлялся.

– Приветствую всех от лица Мира и Души… Мы собрались здесь, чтобы…

Омилия крепко сжала в кулак левую руку, чувствуя, как немеет правая, прижатая к боку неугомонным Раллеми.

Жаль, что открытка Ульма сгорела – сейчас хорошо было бы коснуться её на удачу, почувствовать слегка выпуклые строки под пальцами. Гладя их в первый раз, Омилия закрыла глаза и представила себе, что обречена жить в вечном мраке. Она несколько минут обходила букву пальцами, представляя себе, что обречена узнавать их вот так, на ощупь, затверживая очертания каждой наизусть…

Над головой – белая лента на ярко-синем фоне. Летит паритель – не к месту она вспомнила предложение Унельма, его сбивчивые, безумные слова. Если бы он не предал её доверие – могла бы она согласиться?

– …высокая честь – и высочайшая ответственность.

Дело в том, что он и вправду так сильно обидел её? Почему-то, стоя сейчас под руку с Раллеми, гадая, удастся ли ей – всего через пару минут – воплотить в жизнь собственный, от начала до конца, план спасения – Омилия больше не чувствовала ни малейшей обиды.

– …союз двух знатных домов – и двух любящих сердец.

Может быть, сердце её оказалось недостаточно любящим? Она ни разу, даже в мыслях, не решилась поразмыслить над тем, любит ли его.

Омилия вздрогнула, и Дерек наклонился к ней.

– Вам нехорошо?

– Ах, Мир и Душа, – с досадой буркнула она. – Вы не могли бы помолчать, пожалуйста, хотя бы минуту?..

Он густо покраснел, и Омилия поймала ледяной взгляд матери, продолжавшей широко улыбаться и, казалось, ловить каждое слово Харстеда.

Служитель кивнул отцу Раллеми, и тот выступил вперёд, лучась самодовольством. Он неторопливо откашлялся, прежде чем начать перечислять многочисленные достоинства сына.

Бесконечная речь – впрочем, ответное расхваливание дочери в исполнении Кораделы будет ещё длиннее.

Слушая вполуха, Омилия снова поймала взгляд Биркера. Пусть доверие между ними истончилось, на миг она снова почувствовала себя, как в старые времена. Она и брат – против всего мира. Заговорщическая улыбка, лукавый взгляд, маленький язык незаметных жестов и выражений, понятный только им двоим – всё то, что не раз помогало пережить бесчисленные часы приёмов, обрядов или раутов, на которых приходилось присутствовать им обоим.

«Готова? Тебе нужно будет сделать всё быстро, Мил. И помни: если поймают, не пищи. И не вздумай рассказывать, что это я придумал – или больше ни о чём меня не проси».

«Конечно, братик! Так где, говоришь, взять этот мёд?»

Чем ближе было окончание торжественных речей, тем сильнее тряслись её коленки – а ведь поначалу Омилии и вправду казалось, что она готова ко всему. Оставаться в стороне, ускользать, притворяться – всё это было её стратегией так долго, что, возможно, успело стать второй, если не первой натурой.

И именно поэтому сделать шаг вперёд, воспользовавшись моментом заминки – после речей обоих родителей, до момента появления на помосте законников сторон – было так трудно.

– Я хочу кое-что сказать.

Лицо Кораделы – она сразу, сразу всё поняла – превратилось в застывшую маску. Корадела и рада была бы броситься ей наперерез, заткнуть глупой дочери рот, закрыть её собою от перекрещенных взглядов толпы – но было слишком поздно.

Остальные, кажется, ещё не понимали, что грядёт неслыханное. Смотрели вежливо, скучающе, с вялым интересом.

Юная наследница забылась, отступила от протокола. Досадная неприятность, но что с того? Маленькая девочка, переволновавшаяся во время помолвки, наговорит своих маленьких глупостей – и взрослые вернутся к своим делам по её купле-продаже, а потом наконец можно будет перейти к закускам…

Омилия улыбнулась.

– Я хочу поприветствовать вас всех, – сказала она чистым, звонким голосом. – Я так рада, что все вы здесь… и особенно я рада вам, – она слегка поклонилась в сторону многочисленных служителей. – И скоро вы поймёте почему. Дело в том…

– Омилия, – прошипела Корадела, всё ещё каменно улыбаясь сведённым судорогой уголком губ. – Это неуместно. Немедленно прекрати, и дай служителю Харстеду…

Служитель Харстед, между тем, тоже понял, что происходит неладное – и уже шёл к Омилии… Действовать нужно было быстро. Омилия упала на колени.

Брови Харстеда взметнулись вверх. Корадела скрипнула зубами так громко, что Омилии показалось: все у помоста услышали.

Дерек ахнул и кинулся к ней.

– Омилия… вы споткнулись? Вы в порядке?

Омилия не без удовольствия с силой оттолкнула его руки и воскликнула:

– Не трогайте меня, Дерек! Пожалуйста, не надо! Я взываю к людям Мира и Души.

Даже издалека ей было видно, каким весельем сверкают глаза Биркера, и это придало ей сил.

– Этот день должен был стать днём моей радости… но станет днём моего позора! – сказала она громко – и отметила, как одно за