"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

— в те два, которые погрузили по дороге и о которых Айра старалась не думать. Мешки промолчали: сработано было чисто. Возчик тем временем смотрел вперёд с лицом до того честным, что Айра на его месте себя бы обыскала.

— Куда? — спросил страж без любопытства: ответ он знал и так, других дорог тут не водилось.

— На гору.

Страж посмотрел на гору. Потом на сани. Потом на Айру. Сочувствие в нём боролось со службой, и служба победила:

— Проезжайте.

Возчик тронул. Мешки за спиной ехали молча, как приличные.

Знаковая дорога не признавала снега.

От рыночного угла сани шли по накатанному, мягко и вкрадчиво, а за последним постоялым двором тракт кончился — начался чёрный камень, голый и сухой, будто снегу здесь было не велено, — и полозья заскребли по нему со звуком, с каким точат очень длинный нож. Возчик скривился, как от зубной боли, но не удивился.

— Колёса надо ставить, — сказал он в пространство. — Каждую зиму говорю.

— Кому?

— Себе. Не был бы таким дураком — может, и послушал бы.

Лошадь прядала ушами и сама собой забрала к середине дороги — к обочинам её не тянуло. Айра лошадиную науку одобрила: она и сама помнила, чем этот туман пахнет летом и как умеет глядеть.

Город остался внизу, в серой дымке печных труб. Расстались они, как и жили эти две недели, — вежливо и без обещаний писать.

Когда полозья в первый раз скребнули по камню, Знак под рубашкой потеплел — будто и он почувствовал, что вернулся на положенный путь.

Вернулись, значит, — согласилась Айра. — Только не думай, что я забыла, как ты умеешь молчать.

Дорога лежала пустая в обе стороны. В день заезда здесь ползла вереница длиной в пол-столицы, с рожками, гербами и руганью, — зимой, выходило, Знаковая дорога жила одна. Полозья скребли, и звук уходил в обочины без остатка: эха тут не водилось. Или водилось, но работало куда-то вглубь.

Не останавливались тут, похоже, даже поесть. В какой-то момент возчик вытащил из-под сиденья ломоть с салом и съел его на ходу, не придерживая лошади.

— Стоять тут не стоят, — коротко ответил он на её взгляд.

Лошадь шла сама, дорогу знала — и по тому, как старательно она шла, не оглядываясь и не сбавляя, было ясно: правило она тоже знает.

Туман, кстати, никуда не делся — туман замёрз. Он держался вдоль дороги слоями, как и летом, только теперь слои были прошиты инеем, и их можно было разглядывать: первый, второй, третий. Айра разглядывала недолго. Из-за третьего слоя на неё поглядели в ответ — неторопливо, по-зимнему: я тут, никуда не делся, можешь свернуть с дороги, я против не буду. Она отвернулась первой и решила считать это вежливостью.

Потом справа расступился иней, и открылось Зеркало Мертвецов. Берега завалило белым по самую кромку, лес на дальней стороне тоже был белый, — а озеро лежало чёрное. Не замёрзло. Мороз, которому подчинялась вся округа, эту воду обходил стороной — и явно не по забывчивости. В воде отражалось небо, высокое и ясное. Айра не сразу поняла, что́ с этим небом не так. Поняла. Перепроверять не стала: небо в воде было летнее.

Возчик туда не смотрел вовсе. Возчик смотрел лошади в спину — там было надёжнее.

Со временем дорога тоже обходилась по-своему. До чёрной воды ехали, по ощущению, час. От воды до леса — три вдоха. Лес тянулся так долго, что Айра успела заподозрить его в сговоре с туманом. Спрашивать возчика она не стала: у него на всё был один ответ — «дорога сама решает», и, что обидно, этот ответ пока ни разу не соврал.

Где-то посреди леса возчик заговорил сам — видно, чтобы не слушать тишину:

— Я на гору всякое возил. Раз — зеркало. В рост. Всю дорогу со мной разговаривало.

— О чём?

— Вежливое было, — сказал возчик, помолчав. — Не «о чём», а вежливое. Больше зеркал не беру.

Потом из-за леса поднялись башни — серая, красная и третья, чёрная, тонкая, на белом небе особенно бессовестная. В прошлый раз Айра добрый час выглядывала, когда они начнут приближаться, и с тех пор считала себя в этом вопросе человеком учёным. В этом году она на башни не глядела принципиально. Продержалась полторы минуты.

— Гляди, гляди, — разрешил возчик, не оборачиваясь. — За погляд не беру. Это они летом чудят, а зимой уж сами решают, как появиться, как исчезнуть.

И то правда. Сначала они были далеко, едва ли не за самым горизонтом, а потом, стоило Айре неосторожно моргнуть, оказались тут, почти рядышком.

Интересно, а если моргнуть ещё раз — опять убегут?

Она проверила: моргнула ещё раз, нарочно, с расстановкой. Башни остались на месте — только чёрная, показалось, сделалась на волос выше. Будто расправила плечи под взглядом.

Ладно. Договорились.

— Дальше не поеду. — Возчик остановил лошадь шагов за сто до ворот. — Уговор был — до горы.

— Уговор был — до ворот.

— А это и есть ворота. Вон они. — Он ткнул кнутовищем вперёд, не глядя. — Лошадь у меня учёная, ближе не пойдёт. Она в том году слыхала, как тамошний камень стихами разговаривает. Меня не слушает, а его наизусть запомнила. Животная впечатлительная, при ней такого нельзя.

Впечатлительная животная тем временем стояла смирно, опустив голову, и подрёмывала: ворота её не касались никак. А вот вожжи возчик держал крепко. Крепче, чем нужно держать дремлющую лошадь.

Айра поглядела на его кулак. Возчик поглядел, куда глядит Айра, и понял, что торговаться поздно.

— Ну и у меня оно, — признал он и зачем-то приосанился. — По-учёному даже называется. — И выговорил бережно, по складам, как несут полную до краёв кружку: — Мет-ро-фо-би-я.

— Это что?

— Стихобоязнь. Вёз я осенью одного, из серой башни. Он всю дорогу читал вслух. Свои же бумаги — а с выражением. К заставе я готов был идти пешком. Он и определил. Он же и слово это дал, денег не взял: случай, говорит, редкий, для науки полезный.

— Лечится?

— Не лечится. — Возчик заметно повеселел. — Зато можно не слушать.

Он подобрал вожжи и добавил уже деловито:

— Ты вот что, девонька. Ежели он там про меня чего сложит — мне не пересказывай.

Айра слезла и стянула с