Пасынки - Елена Валериевна Горелик

привести к покорности весь южный берег полуострова, за исключением отлично укреплённой Кафы, и на планирование дерзких операций в ближайшем будущем, и на собственную семью. Дети — во многом стараниями Раннэиль — и так обожали отца, а теперь вовсе души в нём не чаяли. Обычно он к вечеру так уставал, что едва хватало сил поговорить со своими отпрысками. Сейчас он просто не отпускал их от себя, едва заканчивал общение со своим штабом, а офицеры быстро свыклись с мыслью, что семья — это святое. Да и сама Раннэиль на себе испытала эти перемены. Будто вернулись те безумные дни… точнее, ночи, когда их роман только начинался. Когда любимый наконец засыпал, она беззвучно плакала — и от нежности, которую не могла высказать никакими словами, и от счастья, и от страха за будущее. Ведь такие вспышки сумасшедшей активности, разве что не столь сильные, у него случались и раньше. И заканчивались, как правило, очередным курсом лечения. Силы-то не брались из ничего. Пётр Алексеевич вычерпывал до донышка самого себя, вернее, то немногое, что ещё было в его распоряжении.

Но под стены Кафы он явился всё ещё весьма бодрым и решительно настроенным.

* * *

— Дерьмо, а не пушки.

— Ну, извини, Пётр Алексеевич, какие нашлись. Чай, не свои, трофейные. А вместо ядер — камни обтёсанные. Срам один.

— Тьфу… Глаза б мои сего непотребства не видели… Ладно, что есть, из того и стрелять будем. Гляди, чтоб шанцы около каждой пушки отрыли, с бруствером. Ну их к чёрту. Порвёт — так хоть бомбардиры целы останутся.

Пушки Пётр Алексеевич любил и ценил. Но вид взятых в Керчи османских двадцатичетырёхфунтовок прошлого столетия, отлитых из препаршивой бронзы, оскорблял его тонкие чувства. Это убожество не то, что четырёхкратный уставной заряд — полуторный не выдержит. Чугунное ядро тоже не про неё, тяжеловато. Туркам сие было безразлично, они тёсаными камнями стреляли. Против казацких чаек годилось. Против фрегата — тоже так-сяк. Но обстреливать крепость — извините. Даже против не слишком-то могучих стен Кафы, давно уже позабывшей, что такое штурмы, эти горе-пушки практически бесполезны. Оставалось сосредоточить их напротив ворот и пытаться высадить створки. Хоть какая-то польза от этого хлама будет.

В отличие от иных городков и крепостиц, Кафу осадили по всем правилам военного искусства. С обстрелами и ультиматумом беглербегу. Османский наместник, как и следовало ожидать, сдаваться отказался. Его можно понять: торговая столица турецкого Кырыма, очень много богатых и уважаемых людей ещё не успело отплыть в направлении Синопа. Притом, не только из числа осман. Как писал Петру Алексеевичу русский посланник в Османский империи Вешняков, «…Здешние константинопольские греки большею частью бездельники, ни веры, ни закона не имеющие, их главный интерес — деньги, и ненавидят нас больше самих турок, но греки областные и еще более болгары, волохи, молдаване и другие так сильно заботятся об избавлении своём от турецкого тиранства и так сильно преданы России, что при первом случае жизни не пожалеют для Вашего Императорского Величества, как уповаемого избавителя. Всё это турки знают»[2]. Да, купцы-фанариоты с удовольствием приторговывали в Кафе, откуда большей частью происходили, своими единоверцами-русскими. И, когда город осадила русская армия, имели основания опасаться за жизнь и здоровье, равно как и купцы-армяне и богатые евреи. Пётр Алексеевич, доселе запрещавший грабить города ради скорости манёвра, уже пообещал отдать Кафу на разграбление войску. Войско это знало и предвкушало. В городе это тоже знали и боялись. Но никакими силами невозможно было заставить столь солидных и уважаемых людей хотя бы попытаться защитить город, приносивший им доход. Беглербег не сумел загнать на стены ни одного.

К слову, османы за месяц, прошедший со дня взятия казаками Керчи, сумели немного подлатать старые генуэзские стены и привести в боевую готовность всю наличную артиллерию. Все два десятка плохоньких орудий, помнивших ещё разорительный набег атамана Ивана Сирко. Под ружьё поставили большую часть мужчин-турок, не относившихся к купеческому сословию. Муллы без отдыха проповедовали, цитировали Коран и призывали правоверных к священной войне. Но беглербег смотрел на всё это с тоской. Ему с одного взгляда было ясно, чем закончится осада. Если повелитель правоверных не пришлёт на помощь свой флот, Кафа будет взята русскими самое большее со второго штурма.

Второго штурма не потребовалось. Хватило и одного.

Глубокой ночью, в те самые часы незадолго до рассвета, когда тягостнее всего нести караульную службу, обширная гавань озарилась огнями. То загорались, один за другим, ещё не ушедшие на юг купеческие корабли. Казацкая работа. Когда беглербега разбудили и доложили обстановку, осман понял: это — всё. Как бы ни сопротивлялись на стенах янычары и городское ополчение, битва уже проиграна. Но разве такое говорят воинам перед сражением? Нет, конечно.

Впрочем, безразлично, что сказал бы беглербег своим воинам. То ли призвал бы полечь, но не пропустить врага, то ли посоветовал бы спасаться, кто может — результат всё равно был предрешён. И, когда русские войска, обстреляв город из всех наличных стволов, пошли четырьмя колоннами на штурм, падение Кафы стало вопросом весьма небольшого времени.

Пётр Алексеевич сам в город не вошёл, и семейству своему воспретил. Семейство, впрочем, желанием поглядеть на то, что там будет происходить после сдачи гарнизона, тоже не горело.

«Взять на шпагу» — так это называлось. Самая обычная европейская практика.

* * *

'…Знаешь ли ты, сынок, почему христиане таврийские не радовались нашему приходу? Они говорили: вы, мол, уйдёте, а татары с турками останутся.

А знаешь, когда они устроили настоящий праздник? Когда поверили, что мы не уйдём.

В тот день как раз батюшка повелел огласить указ, упраздняющий Крымское ханство и учреждающий Таврийскую губернию. А татарам и туркам предписывалось либо присягнуть на верность императору и принять веру христианскую, либо уходить в земли, подвластные своим единоверцам.

Ты знаешь, что они выбрали. Присягнуть императору они ещё могли, но батюшка прекрасно знал, что это будут плохие подданные. Гнать их силой? Увольте. Пусть лучше сами уходят. Для того и было добавлено положение о вере. За магометанство они держатся крепко. Ну и храни их Аллах, в землях турецких. Пусть живут, где хотят, но только не там, где предки их, побив и поработив более древнее население, свили разбойничье гнездо.

Нам бы это удержать, сынок. Не потому, что так батюшка завещал, а потому, что иначе даже твои дети и внуки не смогут спать спокойно…'

* * *

Памятуя, за что атаман Краснощёков угодил под суд, Пётр Алексеевич его