"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

За спиной, на тропе, хрустнул лист.

— Ночью в парке одному нельзя, Михаил Сергеевич, — мягко сказал Свирин. — Я это всем говорю.

Он стоял на тропе, метрах в десяти, в той же тёмной куртке и в тонких перчатках. В руке у него был бумажный стакан.

— Чай будете? — спросил он. — Я всегда с термосом.

— Не буду, — сказал Астахов.

Он встал, медленно, держа правую руку у бедра.

— Зря. — Свирин поставил стакан на пень, аккуратно, ровно, как ставят на стол. — Ночь холодная.

— Ночь тёплая.

— Ну, кому как. — Свирин сделал два шага и остановился. — Я, знаете, всё ждал, когда вы придёте сюда сами. Обычно приходят сами. Это удобно, никого не надо провожать.

— Как Алину.

— Алину я провожал, — сказал Свирин, не меняя ни выражения, ни тона. — Она осталась одна, я предложил, она согласилась. Мы дошли до танцплощадки, я налил ей кофе. Она пила и рассказывала про мать. У неё мать в «Радуге» работает, вы знаете?

— Знаю.

— Хорошая девочка была. Она мне и не мешала совсем. — Он чуть склонил голову. — Понимаете, я ничего не имею против. Ни против неё, ни против того парня, ни против вас. Это никогда не про людей.

— А про что?

— Про счёт, — сказал Свирин.

Он был очень спокоен, и говорил он ровно, вежливо, и всё-таки в его речи что-то было не так — не акцент, не запинка. Он ставил ударения чуть-чуть не там, где ставит человек, который вырос со словом. Как будто выучил язык идеально, но по книге, и книге было триста лет.

— Их стало слишком много в этом году, — продолжал он. — Всегда бывает много, когда где-нибудь сводят рощу или засыпают ключ. Люди строят, а мы потом ходим и считаем. Двое здесь. Один в Ключах, в мае. Ещё одна была весной, но с той разобрались до меня.

Астахов не пошевелился.

— Весной, — сказал он.

— На мосту, — кивнул Свирин. — Не моя работа, я тогда был в другом городе. Мне только передали ведомость.

Пауза длилась, наверное, полторы секунды.

Потом Астахов сказал очень ровно:

— Кто передал?

— А вот этого я вам не скажу. — Свирин чуть улыбнулся, и улыбка тоже была вежливая. — Не из упрямства. Я правда не знаю. Я вообще мало знаю, Михаил Сергеевич, я мелкая сошка, я хожу и убираю. И вас я убирать не хотел бы — вы в моей ведомости не значитесь. Вы значитесь как «полиция». Но вы неудобно смотрите. Вы четыре дня смотрите так, как смотреть не полагается.

— Я звонок помню, — сказал Астахов. — «Вы напрасно смотрите».

— Я предупредил, — сказал Свирин с лёгким укором. — Я всегда предупреждаю. Мне за это, между прочим, попадает.

И потянул нить.

Астахов был к этому готов — насколько к этому можно быть готовым.

Нить пошла не по прямой: она вышла из-под левой перчатки Свирина, вильнула вбок, обошла его слева, и Астахов почувствовал её не глазами, а затылком — как чувствуешь чужой взгляд.

Он резко присел и ушёл вправо, за корни.

Спать захотелось мгновенно. Не постепенно — как выключили: колени стали чужие, звёзды поплыли и стали мягкими, и мысль о том, чтобы лечь тут, в листву, у тёплой воды, была самой разумной мыслью за всю осень.

Астахов вогнал большой палец в шов на бедре и надавил.

Боль вернула звёздам резкость.

— Не надо, — сказал Свирин почти сочувственно. — Так только хуже. Так вы устанете и всё равно ляжете, только с болью. Зачем?

— Аркадий Леонидович, — сказал Астахов.

— Что?

— Ничего. Проверяю.

Он произнёс имя — и ничего не случилось. Личина сидела как влитая, обычное лицо человека сорока лет, среднего роста, за которое не зацепишься.

«Назови по роду вслух».

Не по имени. По роду.

Астахов вытащил из кармана гранёный штырь и перехватил его в кулаке.

— Не стоит, — сказал Свирин. — Я это уже видел. Четыреста лет вашего рода, а вещи всё те же.

Нить пошла второй раз, шире, и теперь их было две.

Астахов метнулся к заводи — три шага, в воду по щиколотку, — потому что старуха, стоявшая у корней, подняла обе руки.

Вода поднялась.

Не волной. Она встала — тонкой, дрожащей стеной, в полметра, между ним и тропой, и нити, дойдя до неё, повели себя как паутина, попавшая под дождь: обвисли, слиплись, стали видимыми.

Свирин впервые изменился в лице.

— Ты ещё жива, — сказал он старухе, и в голосе у него была не злость, а раздражение служащего, у которого сорвался график. — Ты должна была отойти в четверг.

Старуха смотрела на него.

И Астахов, стоя по щиколотку в светящейся воде, увидел наконец в этой воде отражение того, кто стоял на тропе.

В отражении не было человека сорока лет.

Отражение он потом не смог бы описать никакими словами протокола, и не пытался. Он запомнил только, что оно было гладкое, тёмное и что лиц у него было много, и все чужие, и все не в фокусе, и одно из них было женское, молодое и очень испуганное, и оно шевелило губами.

— Пересмешник, — сказал Астахов.

Тропа осталась пустой на полсекунды.

Потом на ней стояло то, что стояло, — и его теперь было видно всякому: и Астахову, и старухе, и, если бы кто-нибудь оказался рядом, любому случайному человеку.

Личина сошла.

Оно взвыло — тонко, на одной ноте, и звук был такой, что вода в заводи пошла рябью, — и бросилось не на Астахова, а прочь, к пролому в заборе, к стройке, потому что то, что кормится службой, дорожит собой больше всего.

Астахов побежал за ним.

Он бежал по стройке, по глине, между штабелями бордюрного камня, и видел впереди спину — уже снова в куртке, уже снова похожую на человеческую, потому что личина возвращалась на ходу, как натягивают на бегу мокрую одежду.

— Стой! — заорал Астахов, и это было единственное, что он потом честно записал в рапорт. — Полиция! Стой!

Оно оглянулось — и в это мгновение лицо у него было ещё не своё и уже не чужое.

И оно не увидело траншеи.

Полтора метра, узкая, с бетонной