"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

— А тут плюс двадцать четыре.

— А тут плюс двадцать четыре, — сказал Гринько.

Лида Ковач снимала окно. Она сняла иней целиком, потом отпечаток ладони отдельно, потом с линейкой.

— Миш, — позвала она. — Иди сюда.

Астахов подошёл.

— Смотри. Иней с внутренней стороны. Изнутри квартиры. — Лида провела пальцем в сантиметре от стекла. — Значит, влага была здесь, в комнате, и вымерзла на стекле. Значит, холод шёл отсюда, а не с улицы.

— А ладонь?

— А ладонь я тебе объяснить не могу. — Она помолчала. — Она без папиллярного узора. Совсем гладкая. Как будто прижали варежку. Только варежка бы дала ворс, а тут ничего.

Астахов смотрел на белый отпечаток и думал, что маленькая ладонь на стекле — это самая обыкновенная в мире вещь, если в квартире живёт ребёнок.

— Радченко.

— Я.

— Кто здесь прописан?

— Мельник Зоя Петровна, тысяча девятьсот тридцать восьмого года, — сказал участковый, глядя в планшет. — Только вот какое дело, Михаил Сергеевич. Мельник Зоя Петровна умерла.

— Когда?

— В феврале прошлого года. — Радченко потыкал в экран. — Тут и умерла, в этой квартире. Я выезжал. Переохлаждение, бабушке восемьдесят четыре, у неё окно было открыто, форточку она не закрыла. Никаких вопросов не было.

Астахов очень медленно выпрямился.

— Она умерла от переохлаждения. В этой квартире.

— Ну да, — сказал Радченко. — Зимой. Февраль был холодный, помните? До минус тридцати доходило.

Мужчину звали Денис Кораблёв. Тридцать четыре года, слесарь-наладчик на комбинате «Северодольскмаш», разведён, снимал квартиру с апреля.

Снимал у племянника покойной Мельник, который жил в Ключах и в квартиру ни разу не заезжал, потому что, по его словам, «там нечего смотреть, там расселение».

Кораблёва хватились не сразу. Он не вышел в смену третьего декабря, и в бригаде решили, что запил; не вышел четвёртого, и мастер позвонил в отдел кадров; пятого позвонили бывшей жене, а шестого бывшая жена позвонила в полицию, и Радченко пошёл открывать дверь.

— Тело пролежало трое суток, — сказал Гринько в морге на Заводской. — В квартире, где двадцать четыре градуса. Астахов, вы понимаете, что должно было произойти с телом за трое суток при двадцати четырёх градусах?

— Понимаю.

— Ничего не произошло, — сказал Гринько. — Ровным счётом ничего. Такое бывает при минус пяти. Не при плюс двадцати четырёх.

Он сел и потёр лоб.

— Я напишу «общее переохлаждение организма». Я обязан. Все признаки есть, все до единого, я вам их по пунктам перечислю, если хотите.

— Не хочу.

— И правильно. — Гринько посмотрел на него исподлобья. — А теперь вопрос, майор. Как человек замерзает в тёплой комнате?

— Я не знаю.

— Вы не знаете, — согласился Гринько. — Но вы уже видели что-то похожее.

Астахов молчал.

В октябре, в этом же кабинете, между шкафом и календарём за позапрошлый год, Гринько сказал ему: приходите ко мне, если ещё раз увидите эту линию. Не в отдел приходите. Ко мне.

Линии на шее Кораблёва не было. Астахов проверил первым делом.

— Аркадий Львович. Что было в девяносто восьмом?

Гринько поднял голову.

— Вы запомнили.

— Я всё запоминаю.

Эксперт помолчал, поправил календарь, которому три года было всё равно, и сказал:

— Потом. Не сегодня. Идите работайте, у вас труп, а у меня их сегодня три, и два из них скучные.

В коридоре Зинаида Марковна пила чай и грелась о батарею всем корпусом.

— Михал Сергеич!

— Зинаида Марковна.

— Вы к нам зачастили.

— Работа такая.

— Работа, — вздохнула она. — Я вот тридцать лет тут сижу, и мне кажется, я всё видела. А сегодня привезли этого вашего, и я его в холодильник катить не стала.

Астахов остановился.

— Почему?

— А зачем? — сказала Зинаида Марковна и посмотрела на него поверх очков. — Он и так холоднее холодильника.

— Значит, так, — сказал Гурьев. — Что у нас есть?

Кабинет на третьем этаже был по-прежнему единственным тёплым помещением в управлении, и в нём по этому случаю всегда сидели все, кому надо и не надо.

— У нас есть труп с признаками переохлаждения в квартире с центральным отоплением, — сказал Астахов. — Дверь была заперта изнутри на два оборота, ключ в замке. Окна заклеены. Следов проникновения нет. Ценностей не тронуто. Телефон на зарядке, последняя активность — второе декабря, двадцать три сорок.

— Проверяли утечку газа?

— Проверяли. Плита электрическая, газа в доме нет с двухтысячного.

— Угарный?

— Печей нет, каминов нет, автосервиса под окнами нет.

— Холодильник? — вдруг спросил Шмелёв. — Ну, промышленный какой-нибудь. Азот. Я читал, был случай, у мужика в подвале...

— Костя.

— Я предлагаю варианты, — обиделся Шмелёв. — Меня для этого держат.

— Тебя держат, потому что ты дешевле, чем ставка, — сказал Гурьев. — Астахов. Мне через два часа звонить в главк. Что я им говорю?

— Скажите, что проверяем версию несчастного случая и опрашиваем окружение.

— А на самом деле?

Астахов положил на стол лист.

— На самом деле, Валерий Тимофеевич, я хочу поднять по этому адресу всё за шесть лет.

— Зачем?

— Затем, что предыдущая жительница этой квартиры умерла в феврале прошлого года. От переохлаждения. При открытой форточке. Вопросов не задавали, потому что ей было восемьдесят четыре и на улице стояло минус тридцать.

Гурьев положил ручку.

— Ты хочешь сказать, что в одной квартире дважды?

— Я хочу проверить, — сказал Астахов, — не дважды ли в одном доме.

Дом на Мебельщиков, пять, обходили в тот же день, вчетвером: Астахов, Шмелёв, Радченко и стажёр Витя, которого дали «для галочки» и который в первой же квартире умудрился наступить на кота.

Шестьдесят квартир. Заселено сорок одна.

Дом был не просто старый — дом был доживающий. Расселение обещали третий год, две квартиры стояли с заваренными дверями, в четвёртом подъезде на площадке первого этажа сложили в углу чей-то диван и уже не убирали.

— Мужики, вы по холоду? — спросила женщина из шестнадцатой, не снимая цепочку. — Так я в управляющую четыре раза писала.

— По какому холоду?

— По нашему. — Цепочка звякнула, дверь открылась шире. — У нас,