"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

— Кому завещание?

— Дальней родственнице. — Шмелёв прищурился на строчку. — Некая Сотник Тамара Ильинична, племянница по мужу.

Астахов поднял голову.

— Как?

— Сотник Тамара Ильинична. А что?

— В двадцать пятой квартире живёт Сотник Зинаида Егоровна.

Шмелёв посмотрел на него, потом на бумагу, потом снова на него.

— Однофамильцы, — сказал он. — Ну мало ли. Северодольск маленький, Сотников тут как собак.

— Проверь.

— Проверю. — Шмелёв записал и, не поднимая головы, добавил: — Мишань, только ты учти: у нас пока не убийство. У нас пока пять естественных смертей и один необъяснимый труп. Гурьев тебе на это скажет: старики зимой умирают, майор, такова жизнь.

— Гурьев мне это уже сказал.

— И?

— И дал неделю.

Валентин Юрьевич Бортко пришёл сам, без повестки, на следующее утро, и с порога положил на стол папку.

— Тут всё, — сказал он. — Договоры, выписки, платёжки. Я знаю, как это выглядит. Три квартиры в одном доме за шесть лет — конечно, вы придёте. Я бы тоже пришёл.

Он сел, снял хорошее пальто и остался в хорошем свитере.

— Валентин Юрьевич, — сказал Астахов. — Как вы узнавали, что квартира освободилась?

— Из объявлений, — сказал Бортко. — Наследники сами вывешивают. Я вам больше скажу: я в этом доме вообще не хотел работать. Он неликвидный. Расселение обещают, а сроков нет; берёшь дёшево, а продать не можешь.

— И всё-таки взяли три.

— И всё-таки взял три, и на двух прогорел. — Он развёл руками. — У меня сейчас две квартиры висят там мёртвым грузом, я за них коммуналку плачу. Хотите, покажу квитанции? Я их и вожу с собой, я на них смотрю по вечерам, чтобы не забывать, какой я умный.

Шмелёв, сидевший у окна, хмыкнул.

— А давление на жильцов? — спросил Астахов.

Бортко помолчал.

— Было, — сказал он. — Не то, о чём вы думаете. Я хожу и уговариваю. Я звоню. Я оставляю визитки в дверях. Один раз я старушке из сорок первой три месяца носил творог, потому что она сказала, что подумает. Она подумала и не продала. Творог я ей носить перестал, и вот это, наверное, единственное, за что мне стыдно.

— Где вы были со второго на третье декабря?

— В Ключах, — сказал Бортко без паузы. — С двадцать девятого ноября по пятое декабря. Показывал участки, там у меня три клиента, гостиница «Сосны», можете проверить по карте, я картой платил.

Проверили. Совпало.

Он уже одевался, когда Астахов спросил:

— Валентин Юрьевич. Вы сказали в прошлый раз: дом мёртвый, это чувствуется. Что вы имели в виду?

Бортко застегнул пальто, помолчал, и лицо у него стало другое — не деловое.

— Я вам скажу, а вы не пишите, — попросил он. — Я в этом доме показывал квартиру в позапрошлом январе. Пришли супруги, молодые, с ребёнком. Ходят, смотрят, вроде нравится. И вдруг девочка — ей года четыре — подходит к окну и говорит: мама, а тут тётя стояла.

— И?

— И всё. — Бортко пожал плечами. — Они ушли. А я потом ещё полчаса там был, один. И знаете, что я вам скажу? Я стоял у того же окна и у меня руки замёрзли до боли. В пальто. В квартире с работающей батареей.

— Вы про это кому-нибудь рассказывали?

— Кому? — Бортко усмехнулся. — Я риелтор. Мне за такие рассказы клиентов не дадут.

Тамару Ильиничну Сотник Астахов нашёл в четверг, в отделении социального обслуживания на Полевой, среди картонных коробок с гречкой и стопок ведомостей.

Ей было около пятидесяти. Полная, круглолицая, с той особой уютной осанкой, которая бывает у людей, привыкших наклоняться к чужой постели. На столе у неё стоял термос и две кружки.

— Ой, садитесь. — Она подвинула стул. — Чаю?

— Спасибо, нет.

— А я выпью, если позволите. Я с восьми на ногах. — Она налила и обхватила кружку обеими ладонями, и Астахов машинально отметил, что руки у неё красные, обветренные, как у человека, который много бывает на улице. — Вы по Денису?

— По Денису.

— Господи, какая нелепость. — Тамара Ильинична вздохнула. — Молодой ведь. Я его знала немножко, он у Зоеньки квартиру снимал.

— Вы носили продукты Зое Петровне Мельник?

— Двенадцать лет. — Она сказала это спокойно, не хвастаясь. — Она у меня была самая давняя. Я к ней ещё в девяносто девятом ходила, когда только пришла в службу.

— Скольких вы обслуживаете сейчас?

— Двадцать два человека. — Она отставила кружку и полезла в ящик. — Вот, если хотите, список. Мне скрывать нечего, у нас всё под роспись: пришла, отдала, расписалась.

Астахов посмотрел список.

Мебельщиков, пять — девять фамилий. Из них шесть — одинокие собственники.

— Тамара Ильинична. У вас есть ключи от квартир?

— От семи, — сказала она. — Кто сам не встаёт, тот отдаёт ключ. Всё оформлено, есть заявление, есть журнал выдачи. Хотите, покажу?

— Покажите.

Она показала. Журнал был в порядке, заявления были на месте, подписи стояли.

— А от квартиры Козинец Раисы Фёдоровны у вас был ключ?

Тамара Ильинична не изменилась в лице. Совсем.

— Был, — сказала она. — Раиса Фёдоровна мне тётка по мужу. Я к ней и по службе ходила, и так.

— Она оставила вам квартиру.

— Оставила. — Она посмотрела Астахову в глаза. — Я знаю, как это выглядит, вы не первый спрашиваете. Мне тогда участковый душу вынул. Только вы поймите: у неё никого не было. Совсем никого. Она мне сама сказала: Тома, я не хочу, чтобы после меня государство квартиру забрало и там чужие жили. Я ей: тётя Рая, не надо. Она: надо.

— Вы её продали?

— Продала, — сказала Тамара Ильинична. — Через год. Я на эти деньги сыну операцию сделала, у него позвоночник. Вот, если хотите, справки.

Справки были. Астахов посмотрел на них и почувствовал то неприятное, знакомое, что бывает, когда человек предъявляет тебе своё самое больное место и оно оказывается настоящим.

— И вот ещё что, Тамара Ильинична. Вопрос покажется странным.

— Ничего, я привычная.

— Вам не холодно в этом доме?

Она засмеялась — просто, по-домашнему.

— Мне-то? Мне везде тепло. Я, миленький, с Севера, я в Заполярье двадцать