"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

старое кресло, а на ящике с железом теперь лежал его блокнот и лежала пачка выписанных карточек — он завёл на бестиарий картотеку, потому что искать в «Книге родов и обличий» было невозможно: она шла не по алфавиту, а по какой-то родовой логике, которую он всё ещё не понимал.

«Студёную» он нашёл на семьдесят четвёртом листе.

«СТУДЁНАЯ (подполье, старое русло, остывшая печь). Обличье: девочка лет семи, реже — женщина в белом; на стекле оставляет ладонь без узора. Признаки места: иней изнутри; тепло в трубах есть, а в комнате его нет; собака не идёт в дверь; в квартире тише, чем должно быть. Повадка: берёт у спящего тепло малой мерой, и человек наутро зябнет и пьёт горячее. Ходит там, где под домом идёт старая вода. Дальше своей воды не уходит. Особо: студёная не выбирает и не гневается. Она идёт туда, где ей не положено откупа. Об откупе: деньга медная, потёртая о камень с одного края, кладётся под порог хозяином дома. Пока деньга лежит, студёная берёт деньгу и уходит. Кто вынет деньгу из чужого порога, тот и убил хозяина, а не студёная. Приговор: БЕЗВРЕДНА при откупе. Не истреблять. Держать в отдалении живым огнём: свечой, лучиной, спичкой. Электрический свет её не берёт.»

Астахов дочитал и долго сидел, не двигаясь.

Потом он встал, подошёл к стеллажу, где стояли жестяные коробки из-под чая, и в третьей нашёл то, что искал.

Монеты. Десятка полтора. Медные, чёрные, все со сточенным краем.

Под ними лежала записка рукой деда, на четвертушке бумаги:

«Деньги льют не у нас и никогда не лили. Кто умеет их точить и класть — тот учился, и учился не в этом городе. Если увидишь, что деньги вынимают, — ищи не тварь, ищи руку.»

Астахов положил записку в карман, забрал три монеты и поднялся наверх.

Он сидел в машине во дворе, не заводя, и считал.

Зоя Петровна Мельник сказала соседке: «Копеечка была под порогом, а теперь нету». Через два дня она умерла.

Зинаида Егоровна Сотник не знала про монету у себя под порогом ничего — «первый раз вижу». Значит, положил кто-то другой; вероятно, тот же, кто клал их всю жизнь по этому дому, — кто-то из стариков, знавших обычай. Может быть, сама Зоя Петровна, которая ходила к соседке в гости двадцать лет.

Монету из-под порога Зинаиды Егоровны вынул Астахов.

Четвёртого декабря, в присутствии двух свидетелей, с занесением в опись, номер сорок один.

Девятого декабря Зинаида Егоровна умерла.

Он сидел в холодной машине и позволил себе ровно две минуты.

Потом завёл двигатель и поехал на Мебельщиков.

В квартиру двадцать семь он вошёл в половине первого ночи, своим ключом, оставленным следствием.

Печать он снял и потом наклеил обратно — это было нарушение, о котором никто не узнал, и оно было далеко не первым за эту осень.

В квартире стоял тот особый запах пустого жилья, где неделю не открывали окон. Мебель Зои Петровны, ковёр на стене, сервант с чашками. Вещей Кораблёва почти не было: сумка, чайник, зарядка, стопка книг про рыбалку.

Астахов поставил у порога свечу.

Свечи он купил в супермаркете на Кедрина, в отделе «Всё для дома», четыре штуки по двадцать девять рублей, и продавщица спросила, не отключают ли у них свет.

Он зажёг одну, сел на табурет посреди кухни и стал ждать.

Батарея под окном была горячая. Он специально положил на неё ладонь и подержал.

Через сорок минут стало холодно.

Не постепенно. Просто в какой-то момент Астахов понял, что видит собственное дыхание, и что руки, лежащие на коленях, уже не чувствуют ткани, и что часы на плите показывают ноль пятьдесят три, а он не помнит, как прошло полчаса.

Иней пополз по стеклу изнутри — быстро, толчками, как растёт трещина.

— Я тебя вижу, — сказал Астахов.

Она стояла у окна.

Девочка лет семи, в чём-то длинном и светлом, босая, с волосами, которые лежали на плечах слишком ровно, будто их приклеили. Лица он потом вспомнить не смог — только что оно было, и что оно было спокойное, и что оно ничего у него не просило.

Она посмотрела на свечу и отступила на полшага.

— Ты здесь живёшь, — сказал Астахов.

Она не ответила. Она вообще, кажется, не умела отвечать.

Она подняла руку и приложила ладонь к стеклу с внутренней стороны, и на инее остался отпечаток — маленький, гладкий, без узора.

Потом она повернулась к порогу и посмотрела вниз, на то место, где половица.

Смотрела долго.

— Там пусто, — сказал Астахов. — Я знаю.

Свеча качнулась и почти легла, и Астахов прикрыл её ладонью, и в этот момент холод шагнул ближе — он именно шагнул, как шагает человек, и Астахову захотелось лечь на пол, потому что на полу, наверное, теплее.

Он вытащил из кармана медную деньгу и положил её на подоконник.

Девочка посмотрела на монету.

Потом на него.

Потом — и это было хуже всего — она чуть наклонила голову набок, точно так же, как наклоняла её старуха у родника в Заречной роще два месяца назад, и Астахов с холодной ясностью понял, что все они делают этот жест одинаково и что это не совпадение, а что-то вроде общего языка, которого он не знает.

Монета исчезла с подоконника.

Он не увидел как. Иней на стекле начал таять — сверху вниз, полосами, — и по подоконнику побежала вода, и батарея, к которой он снова прижал ладонь, была горячая, и в кухне сразу стало душно, как бывает душно в натопленной квартире зимой.

Часы на плите показывали два семнадцать.

Астахов сидел на табурете, держа в руке потухшую свечу, и у него мелко тряслись плечи — от холода, сказал он себе, и почти в это поверил.

Он не спал в эту ночь.

Он ездил по городу до пяти утра, потом взял кофе на заправке на Кедрина, и заправщица, увидев его лицо, спросила, всё ли в порядке, и он сказал, что всё в порядке.

— Ты домой вообще заходил? — спросил Шмелёв вместо «здравствуй».

— Заходил.

— Ага. И побрился, я вижу, вчерашней бритвой. — Шмелёв подвинул ему стакан. — Пей. Я в этот раз даже не записал на тебя.

— Спасибо.

— Не благодари, у меня карта заблокирована, я взял у Радченко. — Шмелёв сел и хлопнул по папке. — Так. Я сделал, что ты