Фантастика 2027-127 - Геннадий Борчанинов

— Вот именно. Республика больше не воюет, и вряд ли станет воевать, — сказал я. — Командиры не нужны, нужны администраторы, да и министерская должность, маршальский жезл… Это работа интенданта, снабженца, а не генерала. Да и министр… Он у всех на виду, а я привык держаться в тени, мистер Пирс.

Ответ его не убедил.

— Я не хочу, чтобы мои портреты висели на стенах и печатались в учебниках. На таких людей точат ножи все, кто мечтает занять их место, министров преследуют скандалы и интриги. Я предпочитаю работу, которую не видно, — сказал я. — Знаете, есть такая должность… Секретарь. Тот, кто ведёт протоколы, готовит заседания, подбирает людей, согласует бумаги. Скучная и незаметная работа. Дайте мне её.

Пирс посмотрел на меня с искренним недоумением.

— После всего, что было? Секретарь? Тот, кто выиграл войну, хочет перекладывать бумажки? — фыркнул он.

— Именно, — ответил я. — Учредите пост, скажем, генерального секретаря правительства, или центрального комитета, называйте как хотите. Чтобы я следил за порядком в бумагах, за кадрами, за тем, чтобы решения исполнялись. Никакой официальной власти, никакого блеска. Скромный технический работник.

Пирс пожал плечами, но, как мне показалось, с облегчением. Ему приятно было узнать, что у меня нет амбиций сместить его с места лидера, в отличие, например, от Коннолли.

— Как вам будет угодно, Майкл, — сказал он. — По-моему, вы зарываете талант в землю, но если вам так спокойнее, то пусть будет секретарь. Только… Это так… Незначительно.

— Вот именно, Патрик. Незначительно, — улыбнулся я.

Он так и не понял, и слава Богу. А я слишком хорошо знал, что бывает с теми, кто берёт себе незначительную, скромную должность технического работника, того, кто решает, какую бумагу подписать, какую подать первой, кого куда назначить, кто будет на следующем заседании, а кого тихо вычеркнуть. Я знал это по учебникам, которые никогда уже не будут написаны, но всё равно помнил человека, который начинал ровно с этого же самого, а закончил, держа в стальном кулаке половину земного шара.

Я не собирался держать в кулаке полмира, я собирался просто немного присмотреть за молодой республикой, чтобы её не растащили и не предали те самые поэты и идеалисты, которые складно говорят, но которым бы я не доверил и кулёк семечек. Кто-то должен держать руку на пульсе, тихо, из-за кулис, без портретов в газетах и на стенах. И я обещал себе, что этот инструмент в моих руках не превратится в то, во что он превратился там.

Министерство обороны же, от которого я отказался, досталось Имону Де Валере, неплохо показавшему себя в боях за Дублин, да и в партизанской войне тоже. Упрямый, жёсткий, он жаждал власти на виду, официальной и признанной, как раз того, чего избегал я. Пусть лучше он станет лицом этой армии, а я постою в тени. В тени больше места, чем на вершине славы, дышится легче и работается лучше.

С Эбигейл О’Ши всё вышло немного иначе, чем я представлял.

Я нашёл её в Либерти-холле, восстановленном после обстрела, в редакции, с печатной машинкой и толстой пачкой писем.

— Мистер Джордан? — она изящно изогнула бровь. — Или, простите, Джексон? Или всё-таки ко мне заглянул Майкл О’Хара?

— Собственной персоной, — улыбнулся я.

Всю дорогу, пока я шёл до Либерти-холла, я подбирал слова, а теперь они все вылетели из головы, как испуганные воробьи. Так что я брякнул прямо то, что вертелось на языке.

— Эбби, помнишь, после боя на Дорсет-стрит… Я сказал тебе, что после победы на тебе женюсь? — произнёс я.

— Я тогда влепила тебе пощёчину, — сказала она, и взгляд её стал очень-очень внимательным. — Я решила, что ты просто молол чушь.

— Я и молол, как всегда, — кивнул я. — Но иногда получается правда. Победа есть. Дело за второй частью.

И я сказал то, ради чего пришёл. Без красивых и громких слов, без кольца и букета, но честно и искренне, что хочу, чтобы она стала моей женой.

Я ждал чего угодно. Насмешки, пощёчины, колкости, испуга. А она долго молчала, глядя мне в глаза.

— Мне надо подумать, Майкл, — совершенно серьёзно сказала она.

Я не торопил и не требовал немедленного ответа. Думала она почти три дня, и ответ потом принесла сама, встретив меня вечером у Дублинского замка, когда я выходил после очередного дня перекладывания бумажек. И сначала она выложила всё, что её смущало.

— Я тебя совершенно не знаю, Майкл, — сказала она. — Сколько у тебя имён? Несколько десятков, не меньше. Откуда ты взялся, что у тебя в прошлом… Ты из далёких краёв, это понятно, и тайн у тебя больше, чем у всего Дублинского замка с его подвалами и катакомбами. Как жить с человеком, которого не знаешь?

— Никак, если друг другу врать, — сказал я. — Я не обещаю тебе, что расскажу всю правду о себе, не потому что не доверяю, а потому что и сам не знаю толком. Но я готов поклясться, что не скажу тебе ни слова неправды. За всю жизнь. Это всё, что у меня есть.

— Гм… Хорошо. Ещё кое-что, — она прищурилась и сложила руки на груди. — Я не из тех, кто бросает дело своей жизни и садится штопать носки или варить обеды. У меня газета, у меня Союз. Я не стану сноской в биографии человека, женатого на своей политической карьере.

Вот поэтому я её и любил.

— Мне нужна боевая подруга, с которой можно встать спина к спине против целого мира, а не сноска в биографии, — сказал я. — Человек, который скажет в лицо всё, что думает, что я не прав, когда я не прав, а это бывает чаще, чем ты думаешь. Товарищ, как на войне. Только на всю жизнь.

Она засмеялась.

— Хорошо. Я выйду за тебя, Майкл-из-ниоткуда. Только не думай, что ты отделался легко, — прищурилась она.

— Я и не думал, что будет легко. На это и расчёт, — сказал я.

Она улыбнулась и легко поцеловала меня в губы, а я впервые за обе жизни почувствовал, что у меня теперь есть не только дело, за которое можно