Фантастика 2026-153 - Павел Смолин

дворце на Дворцовой набережной, в большом зале Государственного совета, на торжественной аудиенции, где государь встречал депутатов Думы и Государственного совета вместе. Это была первая аудиенция в России, на которой государь встречал собственных избранных представителей собственного народа. Это было историческое событие, и я в нём присутствовал.

Депутатов Думы было сто восемьдесят восемь из обещанных по закону пятисот, потому что выборы шли долго и часть округов до апреля не достигла полноты. В палату вошли в обыкновенном европейском платье или в национальных одеждах (у крестьянских и казачьих депутатов часто были обыкновенные кафтаны и поддёвки, у нерусских часто халаты). На лицах было то выражение, какое у меня обыкновенно бывало у молодых офицеров перед первым настоящим парадом: смесь гордости, неуверенности и желания не оплошать.

В составе Думы были, как я и просил государя, два человека, назначенных от него лично: Витте и Кондратенко. Витте был в обыкновенной форме председателя Совета министров. Кондратенко был в военной форме, при орденах, со звездой Святого Георгия второй степени, которую он получил в феврале за оборону Артура. Он держался обыкновенно скромно. Я знал, что в Думе он будет одним из самых уважаемых людей, и я знал, что он этого ещё не понимает.

Социал-демократы получили в эту Думу четырнадцать мест, по подставным кандидатам, как и говорил Красин. Открыто они себя социал-демократами не объявляли; они проходили под флагом «трудовиков» и «крестьянских союзов», но по существу были партийной фракцией. Кадеты получили девяносто шесть мест, что делало их крупнейшей фракцией. Октябристы тридцать восемь. Правые двадцать. Остальные беспартийные.

Это было совсем не то распределение, какое у меня в моей советской памяти было по первой Думе. В моей памяти кадеты в первой Думе имели почти половину, потому что выборы шли в марте-мае шестого года уже после кровавого воскресенья, и общественное мнение было резко против правительства. В этой жизни выборы шли иначе. Кровавое воскресенье не состоялось. Февральский манифест прошёл по доброй воле государя. Общественное мнение к выборам было не «против правительства», а «настороже». Поэтому кадеты получили меньше, октябристы больше, а беспартийных в Думе оказалось много.

Государь сказал на открытии короткую речь. Он стоял у трона на возвышении, в обыкновенном генерал-адъютантском мундире, без всяких особых знаков, и говорил минут восемь. Я его речь помню почти дословно, потому что я её черновик до речи знал.

«Господа депутаты. Я приветствую Вас как государственных деятелей, призванных моими подданными к работе для нашей общей страны. Вам передаются заботы, которые до сего дня были только моими. Это бремя Вы примете на себя по доброй воле, и я знаю, что Вы его не уроните. Я жду от Вас работы, не словесных перепалок. Я жду от Вас законов, которые нужны нашей России для её нынешнего и будущего благополучия. Я Вам предлагаю мою посильную помощь в Ваших трудах. Я Вам предлагаю моё доверие. Я Вам поручаю наше общее дело. Бог да благословит начало Вашей работы».

Это было меньше, чем я хотел. Я бы добавил ещё одну-две фразы о доверии, о том, что государь не считает Думу временной мерой, а считает её постоянным институтом. Витте этого не дал, опасаясь, что государь не выдержит интонации. Но и то, что было сказано, было больше, чем государь сам себе разрешал в моей советской памяти. Дума на этих словах поднялась обыкновенно встав и долго аплодировала. Государь кланялся, не пряча того, что он сегодня сделал крупный шаг.

Когда церемония закончилась, я подошёл к Кондратенко в дальнем углу зала.

— Роман Исидорович.

— Николай Иванович.

Мы пожали руки. Я его обнял. Это был у меня с ним второй раз за всю нашу дружбу: первый был в Артуре в марте четвёртого года, второй сейчас.

— Роман Исидорович. Как Вы тут себя чувствуете?

— Николай Иванович. Я тут себя чувствую как обыкновенный армейский в дипломатическом приёме. Меня тут все знают, а я знаю мало. Я в зале сорока депутатов не запомнил с первого раза.

— Ничего. У Вас впереди годы, чтобы запомнить.

— Годы?

— Годы, Роман Исидорович. Я Вас в Думу выпросил у государя не на одну сессию.

— Я это понял. Я Вам за это благодарен.

— Не за что.

Мы посмотрели друг на друга. У него на лице обыкновенное было выражение, какое у мужчины бывает в день, когда он переходит из одной жизни в другую. Кондратенко из артурского коменданта стал думским депутатом за один присест, и он это в эту секунду осваивал.

— Николай Иванович. У меня к Вам один вопрос.

— Слушаю.

— Что мне здесь делать?

Я подумал.

— Роман Исидорович. У Вас здесь будет одна обыкновенная задача. Слушать. Не говорить с трибуны в первый год. Только во второй и третий, когда у Вас сложится понимание. Сейчас слушайте: всех фракций, всех мнений, всех тонов. У Вас на это есть ухо, которому я доверяю.

— А Вы где будете?

Я посмотрел на Кондратенко.

— Я буду в обыкновенно неприметном месте. У государя на расстоянии короткой записки. У Витте на расстоянии короткого разговора. У Вас на расстоянии чая в моих комнатах у Витте, в любой вечер, в который Вы хотите.

— Договорились.

Мы пожали руки ещё раз. Кондратенко отошёл к своему месту во втором ряду, к группе военных депутатов.

Я подошёл к Витте. Он стоял у колонны, разговаривая с двумя кадетами; один из них был, как я узнал позже, Милюков, второй Маклаков. При моём приближении они оба обыкновенно поклонились. Я представился. Они тоже. Мы обменялись двумя обыкновенными петербургскими любезностями. Витте на меня смотрел внимательно, видя, что я знакомлюсь.

Когда они отошли, Витте сказал тихо:

— Николай Иванович. Это для них была обыкновенная знакомка, после которой они будут долго думать.

— Знаю.

— Они оба к Вам присматриваются с осени, когда Вы у меня поселились. Они не понимают, кто Вы такой и что Вы у меня делаете.

— Пусть присматриваются.

— Они к Вам подойдут сами через две-три недели.

— Подойдут.

— Что Вы им скажете?

— Скажу, что я обыкновенный приамурский генерал-губернатор, на отдыхе в столице по приглашению Сергея Юльевича, и что я нынешним политическим положением страны очень интересуюсь, но в обыкновенной партийной работе не участвую.

Витте усмехнулся.

— Это им мало о Вас скажет.

— Я и хочу, чтобы было мало.

— Хорошо.

Мы постояли минуту. Зал постепенно расходился. Депутаты возвращались в