Фантастика 2026-153 - Павел Смолин

Я подошёл к окну. За окном была обыкновенная петербургская весна, ещё прохладная, с лёгким ветром. Над Невой висели чайки. На набережной у Зимнего стояла обыкновенная толпа зевак, ожидавших окончания торжества.

Я подумал, что у меня сегодня закрылась одна большая глава. Я в эту жизнь пришёл шестого мая девятисотого года в Хабаровск. Сегодня двадцать седьмого апреля шестого года я стою в большом дворце в Петербурге и смотрю, как в России открывается первая Дума. Между этими двумя датами шесть лет без двадцати дней.

В эти шесть лет я успел собрать дальневосточный круг. Удержать Маньчжурию в Боксёрское восстание. Войти в доверие к государю. Подготовить и не подвести Артур. Перенести через войну с минимальными потерями Кондратенко, Макарова, Стерегущего. Открыть переписку с Лениным. Удержать кровавое воскресенье. Подсадить государя на Думу. Установить контакты с Красиным и Мартовым. И сегодня, в этот апрельский день, увидеть Думу собственными глазами.

Это была не одна работа. Это была серия работ, каждая из которых стоила бы человеку обыкновенной жизни. У меня их собралось семь или восемь. Я их собрал, потому что у меня был один большой план, и у меня были люди, которые мне в этот план поверили.

У меня впереди была вторая половина этого плана. Двенадцатый год. Великокняжеский процесс. Манифест об отречении от власти. Большевики у руля. Россия в нейтралитете в большую европейскую войну.

Я в эту секунду в окне Большого дворца понял, что у меня всё это получится.

Не потому, что я великий человек. А потому, что у меня дело, которое хочет жить.

Я отвернулся от окна. Подошёл к Витте.

— Сергей Юльевич. Поедем домой.

— Поедем, Николай Иванович.

Мы вышли через парадный вход. Извозчик ждал у крыльца. Мы сели и поехали через мост на Каменноостровский.

По дороге Витте молчал. Я тоже. У нас обоих сегодня было одно и то же ощущение: что мы видели большое дело, и что это дело только начинается.

Дома Артемий встретил меня у дверей.

— Ваше высокопревосходительство. Ужин на столе.

— Спасибо, Артемий.

Я снял шинель. Северцов взял портфель. Мы пошли в столовую.

За ужином я ничего не говорил. Думал.

После ужина поднялся к себе в кабинет. Открыл тетрадь.

Записал короткой строкой:

«Двадцать седьмое апреля шестого года. Открыта Государственная Дума. Государь сказал короткую речь, в которой передал депутатам моё „жду от вас работы“. Витте и Кондратенко на местах от государя. Социал-демократы в Думе с четырнадцатью местами. Это конец второго тома моей жизни в этом теле. Дальше начинается третий».

Закрыл тетрадь.

Подошёл к окну. За окном падал последний весенний снег, лёгкий, тонкий, на каменноостровские крыши. Над городом висело розовое от заходящего солнца небо.

Я постоял у окна минут десять.

Потом сел за стол. Открыл новую страницу.

И начал писать обыкновенное частное письмо в Женеву.

Павел Смолин

Красный генерал Империи 3

Глава 1

Лето пятого, простите, шестого года в Петербурге началось серым петербургским маем, в котором всю первую неделю шёл мелкий дождь, и от Невы тянуло холодом, а потом, к десятому, неожиданно вышло солнце, и за три дня город высох, зазеленел, прогрелся, и старики в своих квартирах открыли окна.

Я в это время уже месяц был в обыкновенном своём петербургском порядке.

Утро у меня начиналось в семь. Артемий приносил в кабинет горячую воду для бритья, потом ставил самовар в столовой. К половине восьмого спускался Северцов с ночной почтой — телеграммы от Селиванова из Хабаровска, письма от Гольдмана из Москвы, иногда от Кречетова, иногда от Витгефта. Мы их прочитывали в столовой за чаем, обычно в полном молчании, делая пометки на полях. К девяти ко мне в кабинет приходил доктор Павлов из Военно-медицинского управления и в течение четверти часа меня смотрел: пульс, дыхание, цвет лица, состояние кожи на руках. Павлов был сухой, невысокий, лет пятидесяти, в чёрном сюртуке, очень похожий на учителя гимназии. Он мне сразу понравился. Кречетов в нём не ошибся.

В девять с четвертью я открывал работу.

Работы у меня в Петербурге было, вопреки моим ожиданиям, не меньше, чем в Хабаровске, а больше. В Хабаровске у меня были один край, одна окружная казна и одна переписка с тремя десятками корреспондентов. В Петербурге у меня были: Витте, который ко мне заходил ежедневно после своих утренних докладов; Куропаткин, который меня вызывал к себе в военное министерство два раза в неделю; государь, который писал мне частные записки через граф Граббе с периодичностью раз в десять дней; Кондратенко, который у меня обедал по средам и приносил думские наблюдения; Гольдман, который мне через Москву пересылал европейские социал-демократические сводки; и ещё с десяток других людей, которые ко мне приходили частным образом по разным мелким и не очень мелким делам.

И ещё одно. У меня в Петербурге появилось то, чего у меня в Хабаровске не было: газеты. Я с приезда подписался на двенадцать русских и три иностранные. «Новое время». «Русские ведомости». «Речь». «Биржевые ведомости». «Гражданин». «Россию». «Сын Отечества». «Слово». «Правительственный вестник». «Санкт-Петербургские ведомости». И ещё две-три средние. Из иностранных я брал «Таймс», «Берлинер Тагеблатт» и «Журналь де Деба». Газеты приходили утром на квартиру Витте, Артемий их раскладывал в моём кабинете на отдельном столе, и я их прочитывал между десятью и одиннадцатью утра, делая пометки красным карандашом.

Это, я в первый же месяц понял, было больше работы, чем я представлял. У меня к одиннадцати утра в голове складывалась картина того, что в России и в Европе говорят люди, имеющие доступ к печати, и эта картина у меня каждый день была другая. В Хабаровске я подобных сведений получал в сильно отжатой форме — через служебные отчёты, через частные письма, через ежемесячные сводки. В Петербурге у меня это было непосредственно. Я слышал шум.

Шум в этот май был — о Думе.

Дума, которая открылась двадцать седьмого апреля, к десятому мая уже успела показать свой характер. Характер у неё был тяжёлый. Кадеты, имевшие в ней крупнейшую фракцию, с первых же заседаний стали требовать «ответственного министерства», то есть правительства, формируемого Думой, а не государем. Это было прямое посягательство на основную форму государственного устройства, и государь отнёсся к нему с теми чувствами, какие у него обыкновенно вызывались посягательствами на основную форму.