Фантастика 2026-153 - Павел Смолин

моих собственных шагов. У меня будут только шаги аккомпанемента. И в этих шагах мне нужно будет не сорваться, не сделать резких движений, не настоять на своём против Столыпина, не настоять на своём против государя. У меня сейчас задача выдержки.

Это меня не пугало. Это меня настораживало.

Я закрыл окно. Сел в кресло у камина. Артемий принёс самовар.

— Артемий.

— Ваше высокопревосходительство.

— Ты в Петербурге обживаешься?

— Обживаюсь.

— Как тут с пищей?

— Тут с пищей по-городскому. Я у кухарки Виттевской научился пироги с капустой делать на хабаровский лад. Она у меня просит рецепт.

Я улыбнулся.

— Хороший Ты человек, Артемий.

— Я-то обыкновенный, ваше высокопревосходительство.

— Обыкновенный. Это и есть, что хорошее.

Артемий поклонился. Ушёл.

Я остался один. Сидел у камина, смотрел в огонь.

Думал о том, что у меня впереди новая жизнь. У меня в этой жизни нет той свободы хабаровского хозяина. У меня в этой жизни есть работа петербургского аккомпаниатора. У меня в этой работе много терпения и мало славы. Много мелочей и мало крупных дел. Мало личной собственной воли и много чужой.

Но у меня в ней есть одно, чего у меня в моей жизни до сих пор не было.

У меня в этой работе есть государь, у которого в шкафу лежат мои письма. У меня есть Витте, который мне обещал старшую дружбу до конца. У меня есть Куропаткин, который мне сегодня сказал «принимайте». У меня есть Гольдман и Северцов и Кречетов и Селиванов в Хабаровске, которые меня не оставят. У меня есть Кондратенко в Думе, который мне товарищ. У меня есть Артемий с пирогами на хабаровский лад. У меня есть один молодой грузин в Закавказье, о котором я сегодня ещё ничего не знаю, но к которому у меня дорога ляжет.

У меня в этой жизни много людей.

Это и есть, что хорошее.

С этой мыслью я заснул в кресле, не успев лечь в постель. Артемий через час пришёл, накрыл меня пледом, погасил свечу и тихо ушёл.

В кабинете тикали стенные часы. За окном падал последний майский северный сумерек.

Так начался у меня третий том моей жизни.

Глава 2

В Куоккалу я выехал двенадцатого сентября.

Это была карельская деревня в полутораста верстах от Петербурга, на финляндском берегу Финского залива, в той полосе, в которой по финляндской автономии русская полиция работала с ограничениями, и в которую обыкновенно петербургская интеллигенция выезжала на дачное лето. У меня по моей советской памяти Куоккала стояла в учебниках как «дачное укрытие большевиков» в годы реакции; здесь у Ленина в шестом и седьмом годах действительно была дача, на которой он жил полулегально, и которую полиция знала, но не трогала, потому что трогать в финляндских пределах было трудно, а в Петербург его возвращать государство не хотело.

Сейчас, в эту альтернативную нашу осень, у Ленина в Куоккале была другая обстановка. У него там была обычная дача, снятая на лето, без всякого укрытия, без полицейского надзора, под открытым гарантийным письмом Витте, подписанным восемнадцатого августа на бланке Совета министров. Витте успел подписать его за пять дней до своей отставки. Текст гарантии был короткий: «Сим удостоверяется, что Владимир Ильич Ульянов, российский подданный, в период с настоящего числа по тридцать первое декабря текущего года находится в Российской империи и Великом княжестве Финляндском под прямым покровительством Председателя Совета министров и не подлежит задержанию, аресту, обыску или иному стеснению со стороны российских властей без особого моего письменного распоряжения». Витте мне эту бумагу показал в своём кабинете вечером семнадцатого августа, перед подписанием. Он мне её показал не для согласования (он её подписывал по собственному решению), а для сведения. Я её прочёл и кивнул.

— Сергей Юльевич. Спасибо.

— Не за что, Николай Иванович. Это мой последний крупный документ в этом посту. Я хочу, чтобы он был хороший.

— Он хороший.

Витте подписал. Бумага ушла через Гольдмана в Женеву, и Ленин выехал в Петербург восемнадцатого августа. Из Петербурга он сразу поехал на дачу в Куоккалу, не задерживаясь в столице. Там у него на месяц вокруг собрались человек двенадцать партийных людей: жена Надежда Константиновна, сестра Анна Ильинична, Богданов, Красин (тот, с которым я уже виделся), Бонч-Бруевич, ещё несколько. Они работали над программой для предстоящего объединительного съезда, который мы с ним и с Мартовым согласовывали через посредников провести в апреле следующего года.

Личной встречи мы с Лениным к этому моменту ещё не имели. У меня с ним была переписка двухгодовой давности, шла она через Гольдмана и цюрихского посредника, я ему за это время отправил уже около двадцати писем, он мне через посредника отправил пять или шесть, всегда коротких, всегда с одним вопросом и одной благодарностью. Имени моего он по-прежнему не знал. Только «старый русский человек, живущий на восточной окраине».

Двенадцатого сентября мы договорились встретиться.

Встречу устроил Красин. Он мне через Северцова сообщил неделей раньше: «Николай Иванович. Тот человек приехал. Он готов Вас принять. Двенадцатого сентября, в Куоккале, у него на даче, в час пополудни. Доехать удобно с утренним поездом из Петербурга. На станции Вас встретит мой человек».

Я ответил коротко: «Принимаю».

Я в этот день поехал один. Без Северцова. Без Артемия. Я хотел, чтобы у нас с Лениным разговор шёл без свидетелей, и я хотел, чтобы я к нему приехал не петербургским сановником с эскортом, а частным человеком в простом дорожном пальто.

С утреннего поезда меня в Куоккале встретил молодой человек лет двадцати пяти, в студенческой тужурке. Он не назвался, я тоже. Он мне коротко поклонился. Подвёл к простой одноконной коляске, на которой ждал финский извозчик. Мы поехали.

Дача Ленина стояла в полуверсте от станции, в дачной части деревни, среди сосен. Это был двухэтажный деревянный дом, окрашенный в выгоревшую жёлтую краску, с открытой террасой по фасаду, с простыми ставнями. Перед домом был палисадник с астрами и поздними георгинами. На крыльце стояла плетёная мебель.

Меня встретила Надежда Константиновна.

Я её в моей советской памяти знал по поздним фотографиям, на которых она была пожилой советской дамой с базедовой болезнью, с выпуклыми глазами, в платке. Сейчас, в её тридцать семь лет, она была другая. Не красавица, но и не дурна. Среднего роста, плотная, с круглым простым русским лицом, с тяжёлой косой, уложенной короной на голове. Глаза серые, спокойные. Платье серое