Азъ есмь Софья - Галина Дмитриевна Гончарова

class="p1">Алексей мысленно перевел дух. Победа. Хоть и маленькая, но победа! Когда человек вступает в диалог — он уже открывается для воздействия. А если он соглашается признать твои права… можно считать, что он почти твой. Ты сумеешь его использовать при должной ловкости.

— Чтобы ты на меня поработал, а не на Матвеева. Только по доброй воле, сам понимаешь. Иначе все напрасно будет.

— И что ж я сделать должен?

— Убить меня.

— Что?!

Вот теперь тать ошалел. По-настоящему.

— Убить. Выстрелишь в меня, я упаду, казаки тебя искать начнут, по городу слухи пойдут, что близок я к могиле, Матвееву донесут, царь будет в горе, а ты с боярина деньги получишь…

— А ты…

— А я на это поглядеть приду.

— С казаками да с царем?

Алексей ответил совершенно волчьей ухмылкой. Синие глаза скрестились с желтыми.

— У меня жизнь одна, у него возможностей много. Рано или поздно меня достанут, проще не бегать, а сразу… И то сказать — я мужчина. А ежели он за моих близких возьмется?

— Умен ты, царевич… а кто мне мешает с тебя деньгу срубить да и податься куда подальше?

— А зачем? С боярина ты вдвое против обещанного получишь, да и я… Земли кусок хочешь? Свой дом, дети…

И вдруг такая тоска промелькнула в хищных глазах, что понял Алексей.

Было все это у мужчины, было! Просто лишился он и крова, и близких — и сейчас царевич тронул то, что лучше не ворошить. И потому…

— А не то на службе у меня останешься. Степан, найдешь молодцу применение?

Разин оскалился.

— Чего ж не найти? Дело-то хорошее…

— А сейчас отпусти его.

— Что?!

Вот теперь изумились все, и Разин, и человек, имени которого Алексей так и не спросил.

— То.

Царевич снял с руки простое малахитовое колечко. Не было такого ранее, не резали кольца целиком из камня, а вот Софья подсказала. Простенькое, обруч зеленый, только на внутренней стороне три буквы. Две «Аз», да одна «Рцы» — невелик труд вырезать. Просто мало кому надобно.

— Покажешь казакам, тебя ко мне проводят. Ежели вернуться пожелаешь.

— Отпускаешь, значит?

— Так волку воля в радость…

Мужчина только оскалился. Степан вышел проводить его, Фрол последовал за братом — и никто не видел, как из-за ширмы вылетела маленькая фигурка, повисла на шее у братика, обняла.

— Алешка!!! Умница ты мой!!! Родненький, братик, какой же ты молодец!!!

А потом то же досталось и Ване Морозову. Мальчишки тоже не удержались — и, подхватив Софью, кружились по комнате, вопили, смеялись…

Они справились?!

Кажется, да…

А далеко, в Китай-городе человек с волчьими глазами смотрел на пламя свечи…

* * *

Действительно, угадал Алексей.

Это сейчас его Волчарой кликали, а когда-то Матвеем звали, а жена — Матюшей…

Все у него когда-то было. И отец — купец не из последних, и матушка, и жена, и дочки — двое, солнышки светленькие… Все в один день поменялось. Когда поехали они к жениным родным, а по дороге тати лесные напали. Всех вырезали, детей не пожалев, его мертвым посчитали, на дороге бросили. Как и выжил-то…

Случайно, как и все. Старик его выходил, отшельник. Пошел за хворостом, а нашел умирающего. Но не выдал. К себе в хижину принес, обогрел, накормил, вылечил…

Никто и не знал, что жив он остался. В Новгород родной вернулся два месяца спустя — глазам не поверил. Дом его продан, сам он мертвым числится, а продавал кто?

Да батюшкин же компаньон, с которым неразлейвода были. Даже когда Матвей от его дочери отказался, на Лукерье женился, все равно дружили. И поди ж ты…

А дальше и еще интереснее было.

Матвей по городу недолго шатался, увидел он одного из тех, кто их в лесу грабил да резал, только кричать «слово и дело» не стал. Сам мерзавца выследил, сам разобрался.

И под приставленным к горлу ножом поведал ему подлец, что не просто так ждали людей на дороге, ой не просто.

Обиделся тогда Кузьма Валерьяныч на Мотиного отца, вот и нанял лихих людей, чтобы их встретили. Да особо обговорил, чтобы в живых никого не осталось.

Матвей, как услышал это, едва ума не лишился.

Пил тогда по-черному, чуть не месяц, потом деньги кончились, а боль осталась. И задумал он месть.

Нож словно сам в руку лег.

А подворье купца Кузьмы дымом пошло. Огнем в единую ночь взялось, так заполыхало со всех восьми концов, что и не потушили, угольки на снегу остались. И хозяин помочь ничем не смог, потому как лежал он со своей женой в обнимку — с перерезанным горлом. Матвей его и будить не стал — ни к чему. Просто ударил.

Как бил бы дикий зверь, потерявший семью…

И — ушел.

А с тех пор — что?

Идти по свету? Молиться? В монастырь?

Не мог он пойти туда. На него иконы смотрели, а его всего переворачивало. Что ж вы, такие святые, моих родных не защитили? Или меня бы к ним забрали?!

Нет?!

Так на что вы вообще нужны?!

Опять торговать? Или в войско?

Нет, сил у него на это не было. Вот и…

Да, душегубствовал, но старался вовсе уж беззащитных не трогать. Напрасно царевич беспокоился — Матвей и так не взялся бы его кончить. Дети ведь… его старшенькая на два года младше сейчас была бы… Ушел бы он из Москвы, как и из десятка других городов — и опять закружило бы по свету…

Ан нет…

Что-то разбередил в нем тихий голос, что-то растревожил…

И уйти нельзя было, и оставаться непонятно как… Мужчина хлопнул еще стопку водки, сгреб горсть черной икры с крошеным лучком, закусил…

Хорошо пошла…

Но и напиться не получалось. И откуда-то он знал, что вернется. Просто потому, что царевич дал ему на минуту то, что мужчина давненько утратил.

Смысл жизни.

И — что верно, то верно — Матвеев чем-то походил на Кузьму Валерьяныча, давно вроде бы убитого и забытого…

Чем?

Боярин и купец, богач и мелкая шушера, высокий старик и среднего роста толстячок…

Одинаковым было желание идти по трупам к своей цели и устранять неугодных.

* * *

Когда в окошко к боярыне Морозовой что-то поскреблось — она поначалу подумала, что птица это. И уж потом вскрикнула, шарахнулась от стекла…

И в голос не закричала, потому что воздуха не хватило, в груди сперло, ноги словно отнялись, дурно да душно стало.

Из темноты смотрели на нее два желтых волчьих глаза